Пациент скорее жив - Градова Ирина - Страница 50

– Я держу ее! – услышала я очень знакомый голос. Голос человека, появления которого я никак не ожидала. – Второй ушел!

Значит, Власову повязали, а Урманчееву удалось удрать.

Надо мной замаячило другое лицо. Этот человек представлял опасность, но я не могла ни оттолкнуть его, ни закричать, предупреждая Никиту. Рядом с ним стоял Антон. Что он вообще делает здесь сегодня? Ведь смена не его?!

– Как она? – спросил его Никита.

А я отметила, что на медбрате нет привычного белого халата. Он и выглядел как-то иначе: обычно буйная шевелюра приглажена, чисто выбритое лицо резко контрастировало с моими воспоминаниями о вечной трехдневной щетине.

– Не знаю, – покачал головой Антон, щупая мой пульс. – Видимо, ее чем-то накачали. Но думаю, она должна понимать, что происходит. Мы отвезем тебя обратно, не переживай! – обратился ко мне медбрат, и я сделала тщетную попытку соскочить с каталки.

Возникло самое странное ощущение, которое я когда-либо испытывала: мне казалось, что я легко смогу это сделать, потому что знала, где находятся мои руки и ноги, но они словно существовали отдельно от меня, и сигналы, отчаянно посылаемые мозгом, не принимались ими. Или переадресовывались в каком-то другом направлении. Нет, только не обратно в больницу, ради всего святого!

Никто не обратил внимания на мои безмолвные возражения, поэтому каталка покатилась в обратном направлении. Все, что я помнила, – светло-серые стены бесконечного коридора, белый лифт с яркими лампами, бившими прямо в глаза, а потом резкий взлет (видимо, меня подняли и переложили с каталки на койку). Я почувствовала, как онемение постепенно отпускает ноги, но сил пошевелиться уже не оставалось. Я жалобно взглянула в лицо женщины в белом халате, склонившейся надо мной, и разжала зубы в попытке сказать, что не хочу находиться здесь, но из горла вырвался какой-то животный звук: наверное, такие звуки издают самки китов, когда рожают своих детенышей.

А потом свет, ярко вспыхнув напоследок, отключился, словно гигантская лампочка, освещающая вселенную, перегорела.

Проснулась я как от толчка, и, широко раскрыв глаза, уставилась в потолок. Он был очень-очень белый, свежевыкрашенный, с новенькими лампами дневного света, которые, впрочем, сейчас не горели. Свет, видимо, сочился из окна за моей спиной.

– Ну, вот мы и проснулись! – услышала я и повернула голову на подушке.

К моему удивлению, движение далось мне нелегко. На стуле возле моей кровати сидел Лицкявичус. На коленях у него лежал какой-то журнал, который он свернул и отложил в сторону, поднимаясь и подходя ближе.

– Как самочувствие?

– Бывало и лучше, – ответила я, сглатывая комок в пересохшем горле.

Заметив это, Лицкявичус протянул руку к бутылке минералки, стоявшей на тумбочке, и налил мне воды. Пока я, стуча зубами о края граненого стакана, пыталась пить, он говорил:

– Ваших родичей с трудом удалось выпихнуть домой, чтобы позавтракать и переодеться. Они снова придут после обеда. А вот вашего бойфренда, Агния, похоже, отсюда не выкурить.

– Какого еще бойфренда? – хрипло спросила я, чувствуя, что каждое слово словно проворачивается через мясорубку, прежде чем попадает мне на язык.

– А у вас их что, больше одного? – приподнял брови Лицкявичус.

– Ши… Олег – здесь?! – задохнувшись от восторга, выпалила я, подавшись вперед и едва не вывалившись из кровати, потому что по скудоумию своему запамятовала, что тело с некоторых пор плохо мне подчиняется.

– Здесь, здесь, – кивнул глава ОМР. – А где ж ему еще быть?

– Это же не… – пробормотала я, озираясь.

– Не Светлогорская больница, хотите вы спросить? Вы совершенно правы, не она. Разве я мог оставить вас в том клоповнике? Вас осмотрели, Никита позвонил мне, и мы быстренько переправили вас на «малую родину».

– Это моя больница?

Боже, какое счастье: дома, как говорится, и стены помогают!

– Проснулась? – услышала я веселый голос, и в палату вошел Олег.

Как обычно, он выглядел замечательно, только, может, был слегка бледноват. Но его волосы лежали так, словно он только что посетил салон, а чисто выбритый подбородок мог служить рекламой любой фирмы, торгующей бритвами и лосьонами для бритья. Только сейчас я заметила, что, оказывается, нахожусь в палате не одна: напротив, у стены, располагались еще две койки на приличном расстоянии друг от друга. Женщины, сидящие на них, завистливо смотрели на меня во все глаза. Должно быть, они думали: и как такая раздрызганная женщина могла заполучить двух таких видных мужиков?

– Я выгляжу как фурия, да? – пробормотала я, осознав, что на фоне «своих» мужчин, наверное, напоминаю ожившую смерть.

– Скорее как мумия, – улыбнулся Олег, подходя и становясь рядом с Лицкявичусом.

– Ты – сама доброта!

– Недомогание скоро пройдет, – подал голос Лицкявичус. – Пара суток крепкого сна, и вы снова вернетесь к нам красавицей.

– Ну уж нет! – замахал руками Шилов. – Так быстро вы ее не получите! Агния едва не погибла, а вы снова хотите втянуть ее в какую-нибудь авантюру?

– Я не против! – пискнула я, чувствуя, как ко мне возвращается радость жизни.

– А я вот против! – рявкнул Олег. – Две недели как минимум – и это мое последнее слово!

– Не возражаю, – усмехнулся Лицкявичус. – Думаю, мне удастся уломать вашу завотделением, Агния, чтобы она позволила вам взять несколько дней за свой счет, ведь отпуск-то, по сути, пропал. Кстати, вас ожидает зарплата медсестры за месяц работы в Светлогорке и комиссионные от ОМР – за вредность службы, так сказать.

– Что с Мариной? – внезапно вспомнила я о старшей медсестре, и счастливая, дурацкая улыбка сползла с моего лица.

– Мы поговорим об этом позже, – попытался сменить тему Лицкявичус, но я не позволила.

– Мне нужно знать! – закричала я (вернее, подумала, что закричала, потому что мой голос еще не настолько окреп, чтобы издавать столь громкие звуки). – Марина жива?

– Жива, жива, – вздохнул Лицкявичус. – У нее тяжелая травма головы, но, думаю, все обойдется.

– Слава богу! Я ведь считала ее подручной Урманчеева. Кстати, его взяли?

– Карпухин разослал ориентировки, но ваш психоаналитик – настоящий угорь! Хотя далеко он вряд ли уйдет: его счет в банке заморожен, за квартирой установлено наблюдение.

– А Власова?

– Власова в следственном изоляторе. Правда, она предпочитает помалкивать: адвокат посоветовал ей отрицать какую-либо связь с Урманчеевым, что дамочка и делает сейчас. Однако остается по крайней мере один неоспоримый факт: она пыталась вас убить, и этого адвокату изменить не удастся.

– А Антон? Возможно, мне показалось, но… Антон ведь был там, да?

– Вам не показалось, – кивнул Лицкявичус. – Но о нем мы поговорим позднее, если не возражаете. Вам нужно прийти в себя и оправиться от недавнего… приключения. Мне вообще нужно вам многое рассказать, Агния, но это подождет. Сейчас просто расслабьтесь и отдыхайте.

Сказав так, Лицкявичус попрощался и покинул палату, провожаемый влажными взглядами моих соседок.

Олег присел на краешек кровати.

– Ты постоянно меня удивляешь, – тихо сказал он, проводя рукой по моим растрепанным волосам очень осторожно, словно боясь, что они вот-вот осыплются, как осенняя листва. – И пугаешь.

Было так приятно от того, как его рука касается меня, что я предпочла не расслышать последней реплики. Прижавшись щекой к ладони Олега, я спросила:

– Ты простил меня?

– Простил? – удивился он. – За что?

– За то, как я вела себя в нашу последнюю встречу?

Его лицо выглядело озадаченным.

– Ну, я же знал, что ты через час передумаешь, начнешь заниматься самоедством и захочешь, чтобы того разговора вообще не было, – пожав плечами, ответил Шилов.

– Тогда почему же ты мне ни разу не позвонил?! – воскликнула я. – Я думала, что ты дуешься, не желаешь меня больше видеть, а ты… Я ведь пыталась тебе позвонить, даже номер почти набрала, но не знала, что сказать.