Открытие мира (Весь роман в одной книге) (СИ) - Смирнов Василий Александрович - Страница 139

Ленька постоянно сипел от простуды, был уважаемым учеником в школе, но ни с кем не дружил, не дрался, разговаривал мало, поглядывал на всех немного свысока и не любил, когда его просили покатать на лодке. Он был нелюдимом, как бакенщик Капаруля, которого ребята побаивались, потому что перевозчик сильно смахивал на водяного. Но, когда не решалась задачка, Ленька заметно менял повадки, становился таким, как все ребята, и этим кое?кто удачно пользовался.

Шурка, наверное, пропустил бы рыбацкую жалобу мимо ушей, так как ни о чем выгодном не помышлял, занятый своим делом. Пустяк остался бы пустяком, никаких перемен от него в жизни не произошло, если бы Ленька не поделился, между прочим, тревожными опасениями, что Григорий Евгеньевич вызовет его сегодня к доске.

— Уж я зна — аю… как задачку дома не решил, так тебя обязательно спросят в школе, — сипло сказал Ленька, мрачно смахивая под носом посторонние капли, выступившие от старания над грязными сапогами. — Народищу за партами — что пискарья на отмели… а выудят к доске беспременно тебя. Стой на посмешище всему классу, больно интересно!

— Ох, верно! Я давно это заметил, — оживленно подхватил Шурка. — И со мной такое бывало, как же! Хоть под парту спрячься, — все равно Григорий Евгеньич тебя увидит и спросит… Вот фокус, правда? — удивлялся он, выжидая, когда голик и локти сторожихи смилостивятся, пропустят за порог.

На душе у него царила тишь и гладь, задача им была решена, чисто переписана грифелем на аспидной доске, и та весело погромыхивала за спиной, в сумке. По всему этому про чужое горе болталось легко.

— Не догадаешься, хоть убей, — говорил Шурка. — Как узнает Григорий Евгеньич, кто решил, а кто не решил? Ну?ка, почему?

— Леший его знает почему… А уж примета вернеющая, все одно как проудить первую рыбину. Сорвалась — сматывай удочки, ничего путного не поймаешь… Э — эх, что же мне делать? — царапал белое волосье Ленька, выразительно косясь на Шуркину громыхающую сумку.

Но тишь и гладь были недогадливы. Соображенья у них хватило только на то, чтобы проскользнуть под сизым локтем и ершистым голиком в сени и поманить за собой унылого рыбака.

И в коридоре, пока они раздевались, Шурка продолжал болтать о другом. С наслаждением, досыта нанюхиваясь остатками Волги, застрявшими в старом бакенщицком пиджаке, он предлагал поспорить, что знает, какую рыбу снял нынче с перемета Ленька.

— Налимов, да? И щук… голавлей немножко. Угадал?

— Чем попусту трепаться, — просипел, осердясь, Ленька, — ты бы лучше дал мне списать эту проклятую задачку… пока не поздно.

— Да пожалуйста, списывай на здоровье, — опомнился Шурка и без всякой задней мысли, от одной доброты и жалости, повел Леньку в класс. — К молитве не звонили, ого как еще успеешь! Я тебе объясню не хуже Григория Евгеньича, я наизусть все помню. Плевая задачка, вот увидишь.

— Я сам знаю, что плевая, — повеселел Ленька, счастливо кашляя. — Ты, Саня, заправский рыбак, выручаешь товарища что надо, — наградил он самой высокой похвалой, какая у него имелась за пазухой.

Они выгнали из класса девчонок, чтобы не наябедничали, уселись за партой и в два счета поладили с купцом, торговавшим синим и черным сукном и, должно быть, с похмелья не сумевшим сосчитать выручки.

— Водяной тебя за ногу, как просто?то! — восхищенно хрипел Ленька, поняв, в чем закавыка, и самостоятельно выводя скрипучим грифелем ответ. — Эхма, вот где у меня ошибка?то — в синем сукне!

— Нуте — с, поменьше торчи на Волге, тогда не будет ошибок, — заметил Шурка.

— Нельзя, — строго отрезал Ленька, становясь независимым, самим собой, потому что уже не боялся вызова к доске. — Ничегошеньки ты не понимаешь, Санька, как я посмотрю. Дулю тебе под нос, вот сколько ты понимаешь!.. Ночи?то теперь какие? Выколи глаз, вот какие ночи!.. А вода? Крючок самый махонький оброни — и то найдешь, до чего чистая и тихая… Самое время лучить рыбу.

— Бить острогой?

— Ясное дело, не пальцем.

— Ночью? С теплиной?

— Нет, днем, при солнышке… Эх ты, плотва лупоглазая, крючок без бородавки! Сразу видать — никогда заправским рыбаком не был и не будешь, — усмехнулся презрительно Ленька, забирая обратно за пазуху недавнюю свою похвалу.

Шурка не обиделся. Что правда, то правда — до настоящего рыбаря ему еще далеко. Его ловецкое мастерство не простиралось пока дальше удочек и пустых часто жерлиц. Он не только не бил никогда, ни днем, ни ночью, острогой рыбу, он даже не видывал, как это делается. Он лишь слыхал, что есть такая ловля, от которой можно умереть, до того она хороша.

Он безнадежно вздохнул, даже не позавидовал, потому что и завидовать можно только тому, что в жизни достижимо.

Ленька смотрел на Шурку с недосягаемой высоты. Он плюнул на чистый пол, растер плевок аршинной подошвой.

Шурка же не посмел и этого сделать, сознавая свое ничтожество.

И то, что он не хорохорился, как другие, знал свое место, ничего не клянчил за задачку, помалкивал, растрогало простуженную, неприступную душу Леньки.

— Хочешь, возьму… сегодня с собой? — предложил он.

Шурка умер, воскрес, еще раз умер от радости, зашиб коленку, окончательно оживая, вскакивая за партой, и это его немного отрезвило.

— А дед твой… позволит? — с сомнением спросил он.

— Кто? Капаруля?то?! — удивился Ленька. — Да я его и спрашивать не стану, — небрежно просипел он и сделал рукой движение, как бы отгоняя муху.

А мухой этой был сам Капаруля — перевозчик, страшилище. Когда ребята летом купались и, заплывая на середину обмелевшей реки, отдыхали, держась за бакен, Капаруля всегда вылезал с бранью из будки и, схватив багор, ковылял к лодке, волоча правую, вывернутую ревматизмом ногу, лохматый, кривобокий, с кудельной бородой, как есть сущий водяной. Ребята, бросив бакен, поспешно плыли обратно, к своему берегу.

— Поймаю — утоплю, дьяволята голенастые! — ругался дед, стоя на мостках, гремя цепью и потрясая багром.

В отплату мальчишки прятались иной раз в кусты и начинали кричать по — бабьи:

— Капару — уля, пе — ре — во — о–оз!.. Вода протяжно откликалась:

— …уля — а… во — о–оз!

И где?то, на той стороне, в лесу, замирало тонкое, жалобное:

— А — а… о — о!..

Шурка всегда принимал участие в этой забаве — он умел лучше всех подражать нетерпеливому, с визгом, бабьему голосу.

Бывало, обманутый бакенщик садился в завозню, и когда подъезжал к берегу, ребята с хохотом и пляской выскакивали из кустов, убегали в гору, на луг. Капаруля, злобно бранясь, швырял в них камнями и опять грозился утопить голенастых дьяволят.

Было от чего прийти в изумление, слушая сейчас Леньку.

Правда, Шурка и раньше замечал, что Ленька покрикивает на деда, но чтобы распоряжаться с ним, как с мухой, — этого еще никогда не бывало.

Но Ленька держался независимо, говорил о своем страшном деде презрительно — снисходительно. Оставалось верить, что ему видней. Надо было почтительно восхищаться, уж если не смелостью Леньки (он мог обидеться, что его подозревали в трусости), то по крайней мере старой завозней, что Шурка и сделал тотчас же и самым старательным образом:

— Лодища у вас… у тебя, Леша, чистый пароход… Куда броненосец! На всей Волге нет ни у кого такой посудины. Чистая красота!

Ленька опять сделал известное движение рукой. Теперь он расправлялся с завозней, как с дедом.

— Дырявое корыто… Но я сживу со света Капарулю, ежели он мне к лету не сварганит настоящую шлюпку… Ну, знаешь, однопарку, с рулем… белую — пребелую! Веслом шевельни — полетит, как чайка… Обленился, понимаешь, старый леший, совсем от рук отбился у меня Капаруля?то, — доверительно сказал Ленька.

А дед кормил его, одевал, отвозил на лодке в школу и всегда приезжал за ним после уроков.

Шурка невольно выразил на лице растерянность, не то от дырявого корыта, не то от странного поведения старого бакенщика, который прикидывался водяным, а был просто лодырь. К тому же Шурка опасался, что Капаруля, встретившись, пожалуй, признает его и угостит за прошлое озорство багром, прогонит прочь, а то еще и выкупает, как обещал, в холодной осенней воде.