Приемное отделение - Шляхов Андрей Левонович - Страница 46

Ольга Борисовна имела в виду жизнь вообще, а не свою собственную жизнь. Жизнь Ольги Борисовны была совершенной во всех отношениях, разумно упорядоченной и правильно организованной. Во всяком случае, так думала она сама. Думала и верила.

Приходите завтра

— За неделю знакомства с отечественным здравоохранением, будь оно неладно, я уже успела заметить, что некоторые доктора считают своих пациенток чем-то вроде законной добычи!

— А то нет!

— Я не в смысле денег, а в другом… Этот из хирургии, круглолицый такой, лысый, как две капли воды похожий на пупса, осматривал меня полчаса — сначала мял живот, а затем попросил снять майку совсем и долго мял грудь. Совсем как наш участковый врач, который однажды долго-долго слушал меня своим фонендоскопом, только вот трубочки в уши вдеть забыл!

— А мой участковый как-то гладил меня, температурящую, по ноге, приговаривая при этом: «Все будет хорошо, все будет хорошо…» Чуть мозоль не натер, честное слово.

— А послушайте, как меня повезли на операцию… От сухости во рту мой язык накрепко прилип к небу, а две тетки, которые двигали каталку, шутили насчет того, как завозить меня в операционную — вперед ногами или вперед головой.

— А я ничего такого не помню. Помню только, что меня привезли куда-то, где нещадно светили лампы на потолке, быстро раздели догола, побрили, облили йодом и вкатили в вену укол, от которого я сразу же заснула и видела красочные, но бессвязные сны. Какие-то цветы, диковинные разноцветные плоды на ветвях невиданных деревьев, радуга, праздничный салют и все такое прочее…

— А я видела сны в реанимации, а когда очнулась, то больше уже не могла заснуть — рядом все время громко шумели. Орали больные, орали врачи и медсестры, а у меня даже не было подушки, чтобы спрятать под ней голову. Реанимация, блин…

— Бессонная ночь в реанимации — это, скажу я вам, испытание. Мне лично казалось, что от стонов и криков вокруг меня я схожу с ума…

— Даже в реанимации не могут покой людям обеспечить!..

У врачей принято обсуждать пациентов громко, во всеуслышанье, и пациенты платят им той же монетой. Идут по коридору — и обсуждают. Стоят в вестибюле и обсуждают. Сидят в очереди — и обсуждают. Громко, в полный голос, совершенно не стесняясь.

Для Алексея Ивановича подобное казалось диким. Конечно, и в Мышкине пациенты судачили о врачах, ведь ничто человеческое мышкинцам не чуждо, но судачили не столь громогласно и не в столь негативном ключе. Ему постоянно хотелось вмешаться — объяснить, например, что пальпация молочных желез проводится с целью диагностики опухолевых и воспалительных заболеваний, что в действиях врачей не стоит сразу же искать сексуальную подоплеку, что из-за замены напольной плитки в коридоре перед вторым операционным блоком несколько дней приходилось совершать сложные маневры каталками, лавируя, огибая и разворачиваясь в крайне стесненных условиях. И что в реанимации шумно, потому что там сутки напролет идет работа — привозят, увозят, реанимируют, делают различные манипуляции… Не санаторий же, в конце концов. Вот в санаториях клиент вправе рассчитывать на тишину по ночам и в тихие часы. Там совершенно другая специфика.

Сказать хотелось многое, но мешали два обстоятельства. Во-первых, в чужой разговор без приглашения вмешиваются только невоспитанные люди. Во-вторых, если вмешиваться во все подобные разговоры, то больше ни на что времени не хватит, ведь надо не просто вмешаться и устроить перепалку, а выслушать, вникнуть в суть, объяснить, убедить. Алексей Иванович нередко думал о том, что на телевидении совершенно напрасно нет передачи, в которой врачи разных специальностей отвечали бы на вопросы населения. На самые острые, самые неожиданные, самые-самые. Чтобы люди понимали, отчего и почему, взаимопонимание оно ведь всем на пользу — и врачам, и больным. «Вот если бы часть рекламы, не всю, конечно, а только часть, заменить на такие вот вопросы-ответы, — мечтал Алексей Иванович, при всей своей наивности хорошо понимавший, что совсем без рекламы телевидения быть не может. — Это же какая польза! И удобно — длинную передачу не всякий до конца досмотрит, а короткую вставку с одним-двумя вопросами посмотрят все. Да и запоминается лучше вразбивку, чем потоком…»

Алексей Иванович даже завел себе особый блокнотик, в который записывал мысли относительно телевизионных ответов на вопросы. А вдруг пригодится? А ну как удастся увлечь этой идеей кого-нибудь из сопричастных. В Мышкине, к примеру, было перед больницей не очень глубокое, но очень обширное углубление в асфальте. Просел асфальт. В сухое время еще куда бы ни шло, а чуть пойдут дожди, так целое море появлялось. Очень неудобно. Главный врач звонил и писал куда следует, но никто особо не спешил решать проблему. А тут к Алексею Ивановичу в палату директор дорожно-ремонтной конторы попал. Со стенокардией и небольшой такой сердечной недостаточностью. И что же? Сегодня Алексей Иванович обратил его внимание на проблему, а назавтра лежал на месте моря новенький асфальт. С небольшим, как и положено, уклоном к краям, чтобы, значит, вода нигде не собиралась. Вот что разговор по душам с нужным человеком делает! Может, и с телевидением так же повезет, найдется кто-то влиятельный, выслушает, проникнется и претворит в жизнь. Или хотя бы собрать мыслей побольше, как-то их систематизировать, оформить и написать на телевидение убедительное письмо. Так, мол, и так, а не попробовать ли нам? При всей своей застенчивости, Алексей Иванович готов был сам подать пример и выступить перед камерами. Так сказать, для почина. Побаивался, конечно, но был готов. На что только не пойдешь, не решишься ради хорошего стоящего дела. А дело было определенно стоящим.

«Избегать поучительности и вообще любых проявлений менторского тона, вести диалог на равных», — записал Алексей Иванович.

Помедлил закрывать блокнот, вдруг еще какая-нибудь мыслишка появится, но больше ничего в голову не пришло, и блокнот вернулся в карман халата.

— Вы, Алексей Иванович, случайно не стихи пишете? — полюбопытствовала медсестра.

— Не стихи, Алина Юрьевна, — ответил Боткин. — Хотя каюсь, был в юные годы такой грех, баловался рифмой. Но быстро забросил.

— Почему?

— Понял, что поэт из меня никудышный. Слог тяжелый, рифма нескладная, можно сказать, только бумагу зря пачкал.

— А прочтите? — попросила любопытная Алина. — Ну, пожалуйста, Алексей Иванович, я так люблю стихи…

— Стихи? — спросил от дверей мужской голос. — Тут не поймешь, что делается, а вы стихами развлекаетесь?

Последняя фраза относилась к типично демагогическим приемам заведомо несмываемого обвинения, вынуждающего к долгим оправданиям. «Не поймешь что» и стихи — совершенно несопоставимые вещи.

— А что плохого в стихах? — дружелюбно поинтересовался Алексей Иванович.

Именно что поинтересовался дружелюбно, а не огрызнулся.

— Ничего плохого. — Мужчина вошел в смотровую и махнул у себя за спиной рукой, будто велел кому-то ждать в коридоре. — Только мы из Монакова приехали, а нам брательника не выдают. А вы знаете, какие пробки на Ленинградке?

Мужчина был в возрасте, вид имел простоватый, но в то же время с оттенком начальственности и смотрел из-под кустистых бровей строго и немного агрессивно.

— Пробки? — удивился Алексей Иванович. — А какое отношение имеют пробки к вашему брату?

— А такие, что мы опоздали, — объяснил мужчина. — Выдача тел у вас до пятнадцати часов, и что же нам теперь — до утра в машине ночевать? Или вы нас где-то тут пристроите, на свободную койку? Я правильно понял, что вы — ответственный дежурный по больнице?

— Поняли-то вы правильно, — встряла Алина, — только к моргу Алексей Иванович никакого отношения не имеет!

— Не понял? — набычился мужчина. — Вы еще скажите, что морг к больнице не имеет отношения.

— Морг к больнице имеет, — завелась Алина, — но это совсем не означает…

— Минуточку, Алина Юрьевна, — попросил Боткин. — А вы присядьте, товарищ, в ногах правды нет, присядьте и расскажите все по порядку.