Мауи и Пеле держащие мир - Розов Александр Александрович "Rozoff" - Страница 145

— Люггер, ты что? — спросил Тореро, — Зачем по-фиджийски, если они беженцы оттуда?

— Хэх… Это я затупил, блин. Как ты думаешь, у них работа и жилье есть?

— Я без понятия. Может, падре знает?

— Хэх… — снова произнес Люггер, — …Падре, есть работа и жилье у этих прихожанок?

— Посмотрите на них, молодой человек, и догадайтесь сами, — сказал священник.

— Ага. Понятно. По ходу, они только сегодня добрались. Сейчас все устроим. Пошли, напарник, посидим в уголке, поговорим по телефону. Хэй, Лукас, Олив, мы займемся работой и жильем для девчонок, а вы посмотрите архитектуру и типа того. E-oe?

— E-o, — ответил Лукас.

— Милый, я брошу немного вот туда — сказала ему Олив, и направилась к церковному денежному ящику, опознав его среди прочего инвентаря.

Священник задумчиво посмотрел ей в спину и спросил у Лукаса:

— Кто вы, если это не тайна?

— Мы австралийцы, падре. Меня зовут Лукас, а мою жену — Олив. Вы уже слышали.

— Да, конечно, я слышал. Я отец Себастиан. Скажите, чем я мог бы вам помочь?

— Не знаю, — Лукас улыбнулся, — просто, сегодня канун Рождества, вот мы и зашли.

— Это была моя идея, — сказала Олив, вернувшись после контакта с церковной кружкой.

— Странно все в этом мире, — произнес отец Себастиан, — австралийцы пришли в храм с вооруженной меганезийской охраной, которая помогает беженцам.

Здесь надо отметить, что Лукас и Олив Метфорт были не абстрактными австралийцами, а весьма выдающимися. Лукаса знали в кругах Ассамблеи foa, как составителя Великой Хартии, а Осбер Метфорт (он же — Визард Оз), сын Олив и Лукаса, был проконсулом — директором стратегического штаба Народного флота. Но, это информация была не для священника (пусть даже позитивного), поэтому Лукас ответил только на вторую часть вопроса, касающуюся деятельности гидов (или охраны).

— Просто, отец Себастиан, в Меганезии принято, чтобы военные выполняли некоторые работы, характерные для полиции и службы социальной адаптации. Вы не знали?

— Я знал, но думал, что этим занимаются только специальные военные.

— Нет, любые, — сказал Лукас.

— Странно все в этом мире, — повторил священник, усаживаясь на скамью, и жестом предложил гостям присесть рядом, — я не понимаю, что происходит с людьми.

— Вы в этом не одиноки, — заметила Олив, — я, сколько живу, столько не понимаю, что происходит с людьми. И я сомневаюсь, что кто-либо когда-либо это понимал.

— Возможно, вы правы, — отозвался Себастиан, — но мне казалось, что некоторые общие принципы действуют всегда. Добро всегда против зла. Честность всегда противостоит обману. Милосердие всегда отвергает жестокость. Когда я был еще ребенком, дедушка рассказывал мне о нацистской оккупации Франции и о концлагерях. Я много раз потом воспроизводил в памяти эти рассказы и думал о том, что могло заставить германскую цивилизованную, христианскую нацию, славящуюся на весь мир своими мыслителями, мастерами и поэтами, превратиться в изуверов и палачей. Я приходил к выводу, что это катастрофа сознания народа, которая была вызвана трагическим и редким стечением калечащих обстоятельств. А теперь я увидел то же самое здесь, в мирной Полинезии,

— Вы видели здесь концлагеря? — спросил Лукас.

Священник покачал головой.

— Нет, концлагерей я не видел, но слышал о каторгах для неблагонадежных. Конечно, говорить с чужих слов не следует. Лучше исходить из того, что я видел сам. Я видел социальную чистку. Множество семей по какому-то списку выгоняли из домов, затем конвоировали в порт, и на одном корабле отправили их всех в Новую Зеландию.

— Согласитесь, отец Себастьян, это не похоже на нацизм, — сказала Олив.

— Да, это не похоже, но подход тот же. Людей осудили не за их дела, а только лишь за принадлежность к определенной профессии, социальному слою, или религии.

— Тогда, — заметил Лукас, — вам придется признать, что весь мир практикует нацизм. В каждой стране правящий режим запрещает какие-то партии и организации, и какие-то разновидности бизнеса. Взять, хотя бы, процессы над мафией.

— Но, мафия, это криминальная организация, не правда ли, Лукас?

— Видите, отец Себастиан, вы согласились, что членство в криминальной организации является криминалом. А кредитный банк, транснациональный концерн, политическая партия, коллегия адвокатов, и лоббистский клуб, пробивающий новые налоги, чтобы перераспределить ресурсы в свою пользу? Для обычных людей они хуже мафии.

— Не знаю, — сказал священник, — все это очень сложно, а все логические построения в политике пахнут кровью, поскольку каждая, даже самая кровавая диктатура находит логические обоснования своих действий. Здесь, на Бора-Бора были, к счастью, только депортации, но на Увеа-и-Футуна был страшный геноцид всей цивилизованной части населения, и даже фосфорные бомбардировки. И наверняка тоже с обоснованием.

— Тогда, отец Себастиан, в чем проблема с применением общих принципов, с указания которых вы начали? Что мешает вам считать режим Меганезии просто злом?

— Я попробую объяснить. Скажите, Лукас, вы верите в бога?

— Нет, отец Себастиан.

— Очень жаль. А вы, Олив?

— Вероятно, тоже нет. По крайней мере, не в том смысле, в каком учит церковь.

— Я понимаю… Мне будет трудно объяснить вам…

…Тут разговор был прерван внезапным появлением в церкви двух молодых и крепких мулаток, одетых в обычную униформу мичманов Народного флота. Они стремительно огляделись, прошли в тот угол зала, где устроились двое «гидов» — Тореро и Люггер, и обменялись с ними несколькими репликами и несколькими похлопываниями по спине. Видимо, уяснив для себя ситуацию, две девушки-мичмана, пересекли зал и уселись на корточки около трех индийских беженок с Фиджи. Снова состоялся обмен репликами, похлопывание по спине. Потом беженки, явно обрадованные, побежали куда-то вглубь церковных закоулков, и вернулись с тремя небольшими сумками.

Было уже ясно, что они уходят с мичманами. Но, перед тем, как покинуть церковь, они подошли к священнику и молча поклонились. Одна из девушек-мичманов повела их на улицу, а вторая подошла к священнику, козырнула и четко произнесла:

— Мистер Себастиан, я благодарю вас за помощь в адаптации наших новых жителей.

— Не за что, мисс, — ответил он, — берегите этих троих, на их долю выпало немало горя.

— Не беспокойтесь, мистер Себастиан, с ними все будет ОК. Можете зайти завтра в наш адаптационный центр, и посмотреть. Я обещаю вам кофе и гостеприимство, — мулатка-мичман снова козырнула, развернулась и тоже вышла на улицу.

Священник проводил ее взглядом, потом повернулся к Олив и Лукасу:

— Только сейчас мне стало ясно, как правильно ответить на вопрос. Дело в том, что зло обладает некоторыми признаками. Прежде всего, оно наслаждается своей силой, своей возможностью безнаказанно пытать и унижать окружающих. Здесь я этого не вижу.

— Все в Меганезии неправильное, — с легкой иронией заметила Олив, — даже зло какое-то испорченное.

— Можете шутить, — ответил он, — но для меня это очень серьезно и важно.

— Извините, отец Себастиан, у меня привычка шутить в споре.

— Не надо извинений, я же вижу, у вас просто легкий характер.

— А знаете, признаки чего вы сейчас назвали, отец Себастиан? — спросил Лукас.

— Я назвал признаки зла, как я сказал, — ответил священник.

— Как ни странно, — сообщил ему социальный философ, — вы назвали главные признаки политической власти с точки зрения социальной психологии.

— Вы стремитесь смотреть на все с позиции политики, — грустно отметил Себастиан, — а взгляните на это с позиции человечности.

— Хороший совет, — Лукас кивнул, — но что такое человечность в наше время?

— Разве это не очевидно во все времена? — спросил священник.