Зеленый король - Сулицер Поль-Лу - Страница 58

Ждали довольно долго, все словно остановилось, за исключением времени, и вдруг среди скал промелькнула моторная лодка, быстро подрулившая к нашим поплавкам. Лодкой управлял Диего Хаас, он был один.

— Вы прибыли вовремя, — заметил Таррас. — Я уже подумывал, не окажусь ли в роли графа Монте-Кристо.

— Остров Монтекристо, — ответил Диего, — расположен по ту сторону Корсики. Да и зачем вам сокровища?

— Совершенно верно. В путь, моряк.

В отличие от Сеттиньяза Джордж Таррас относился к Диего с симпатией. «Человек, обладающий таким чувством юмора и до такой степени презирающий весь мир, не может быть негодяем».

И если Реб предпочел, чтобы повсюду его сопровождал странный аргентинец, то это его дело.

— Диего, вам известно высказывание У.К.Филдса: «Человек, который не выносит детей и собак, не может быть негодяем».

— Мне вообще никто не известен.

— А где Реб?

— В Аяччо. К обеду будет здесь.

— И куда же мы, черт возьми, несемся?

Вместо ответа Диего запустил на полную мощность спаренный мотор лодки. Было одиннадцать утра, и весеннее корсиканское солнце уже сильно припекало. Таррас обернулся: гидроплан неожиданно грациозно взмыл в воздух. Когда же он снова посмотрел вперед, то увидел, как быстроходное судно огибало небольшой выступ. И тогда открылся вид на просторную и великолепную бухту Пьяна, ощетинившуюся игольчатыми скалами и бугристым берегом.

…А вот и черно-белая яхта.

— Это яхта Реба? Я и не знал, что он купил себе судно для отдыха.

Никакого ответа. Но что-то странное промелькнуло в желтых глазах Диего. Чтобы перекричать шум мотора, Таррасу надо было почти орать. Он завопил:

— Я не понимаю: Реб велит мне срочно прилететь из Лондона, а вы говорите мне, что его на яхте нет.

— Яхта принадлежит не ему, — ответил Диего обычным голосом, так как за секунду до этого приглушил мотор. — И гидроплан за вами прислал не он. — Он ловко подогнал лодку к трапу. — Не он, а она. С вами хочет поговорить Чармен.

Таррас поднялся на палубу; к нему подошла очень красивая молодая негритянка, цвет кожи был у нее скорее не черный, а темный. Улыбаясь и не говоря ни слова, она показала, куда идти, и привела на корму. Здесь за столом, накрытым к завтраку, сидела Чармен Пейдж, а рядом с ней — еще две юные негритянки, с головы до ног закутанные в голубую вуаль, оставляющую открытыми лишь их чистые лица.

Чармен протянула Таррасу руку, предложила кофе, от которого тот отказался, затем чаю. Он согласился выпить чашечку.

Какая-то легкая тревога постепенно овладевала им, он : кожей чувствовал это. По правде говоря, Таррас мало что знал о Чармен Пейдж, встречался с ней два-три раза да еще Дэвид Сеттиньяз кое-что рассказывал о свояченице. Ему было известно, что она богата, весьма богата, крайне независима, умна и, опять же по словам Сеттиньяза, «эксцентрична».

— Вы с вашей очаровательной супругой могли бы как-нибудь погостить здесь, у меня.

— Шерли была бы безумно рада. Она уже тридцать лет выпрашивает у меня яхту.

И вдруг наступило молчание, именно то молчание, которого Таррас больше всего опасался. Чармен Пейдж по-французски сказала эфиопкам: «А теперь оставьте нас…» Девушки ушли. Жара нарастала, с берега, до которого было рукой подать, доносился одурманивающий аромат корсиканского леса.

— Я хотела бы поговорить с вами, мистер Таррас. О Ребе, разумеется. — Она прикурила новую сигарету от предыдущей. — Как давно вы его знаете? Насколько мне известно, три человека должны знать о нем больше, чем я. Это Диего, который наверняка убьет кого угодно, если Реб прикажет ему, но расспрашивать его глупо и бесполезно, к тому же я побаиваюсь его… Дэвид, мой свояк, только краснеет и что-то мямлит, как прыщавый студент… И, наконец, вы. Она пристально смотрела на него, и Таррас прочел в ее расширенных зрачках такое отчаяние, что опустил голову, устыдившись самого себя.

Молчание затянулось.

— Понятно, — наконец произнесла она с бесконечной горечью.

Он не смел взглянуть на нее. Чармен снова заговорила тихим, чуть дрожащим голосом:

— Я молода, вроде бы красива, богата и люблю Реба. Даже не думала, что можно кого-нибудь так любить. Но, видно, этого еще недостаточно. Я просила его жениться на мне или хотя бы разрешить жить с ним неразлучно. Умоляла. Мне бы хотелось иметь от него детей. Разве я требую слишком многого?

— Вы ставите меня в чрезвычайно неловкое положение, — глухо ответил Таррас.

— Знаю, вы уж простите меня. Однажды Реб согласился рассказать мне кое-что о своей жизни — это бывает очень редко — и назвал ваше имя, заметив, что нет в мире другого человека, к кому он испытывал бы такие дружеские чувства.

— Прошу вас, — сказал Таррас, невыносимо страдая. Она застыла и вдруг, совершенно неожиданно, заплакала, слезы текли, а она даже не пыталась вытереть их.

— Мсье Таррас, когда мы вместе, он бывает так нежен, что это просто невероятно. Реб вообще очень ласковый…

Теперь она всхлипывала, вся дрожала, хотя тело ее по-прежнему было неподвижно, а руки безжизненно лежали на подлокотниках кресла. Потрясенный, как никогда раньше, Таррас вдруг вскочил, чуть не задохнувшись от ярости. «К черту Климрода, — думал он, — этот гений просто чудовищный эгоист!» Он подошел к поручню, со злостью вцепился в него и уже хотел было обернуться и заговорить, но почувствовал, что справа от него кто-то стоит. Таррас повернул голову и в нескольких метрах от себя увидел незаметно появившегося Диего Хааса — он улыбался и чуть ли не дьявольский свет струился из его глаз.

— Скоро появится Реб, — сказал Диего.

Трое мужчин и молодая женщина завтракали на корме; стройные девушки-эфиопки прислуживали им, кружа вокруг стола, как в балете. Самым разговорчивым оказался Реб Климрод, по крайней мере в начале завтрака; говорил он действительно очень ласково, а с Чармен был особенно предупредителен и невероятно нежен. Как потом вспоминал Джордж Таррас, речь шла в основном о книгах и живописи; Климрод так непринужденно направлял разговор, что бывший профессор Гарварда и не заметил, как оседлал своего любимого «конька»: морское пиратство, которому совсем недавно посвятил уже вторую книгу, увы, воспринятую читателем с невиданным равнодушием. И только часа через два отключившийся на своей маниакальной страсти Таррас вдруг осознал, что Климрод просто разыгрывал его, подбросив тему берберов из Кейр-эд-Дина и пиратов из Сале.

— Я ужасно много болтаю! — воскликнул он, поняв наконец, что злоупотребляет вниманием слушателей.

— Но очень увлекательно, — заметила Чармен; уже давно следы слез исчезли с ее лица, судя по всему, она взяла себя в руки и успокоилась. Море было теплым, хотя стоял всего лишь апрель. Молодая женщина и Реб искупались, эфиопки — тоже, их сильные тела обтягивало что-то вроде сарангов, в которых они казались голыми. Впрочем, на вкус Тарраса, зрелище было довольно приятным. Диего Хаас, утверждавший, что купаться может только при температуре воздуха выше тридцати пяти градусов по Цельсию — «и минимум плюс тридцать в воде», — продолжал сидеть в большом ярко-зеленом плетеном кресле и покуривал сигару — одну из тех вонючих мерзостей, которые он называл ароматными.

Тарраса поразила одна фраза Чармен. «Когда мы вместе, он бывает так нежен, что это просто невероятно…» — сказала молодая женщина о Ребе. И действительно, факты были налицо и совершенно очевидные: Реб Климрод обращался с Чармен на удивление ласково — два или три раза Таррас заметил даже жест, не оставлявший никаких сомнений: рукой или просто кончиками пальцев он касался плеча или затылка Чармен, взгляд его серых глаз, останавливавшихся на ней, был пристален, чуть ли не трагичен. «Будь это не Реб, а кто угодно другой, — размышлял Таррас, — я бы подумал, что он до безумия, до отчаяния влюблен в эту женщину…»

Так прошел день, и, как бывает в это время года, довольно быстро наступила ночь, ас нею и прохлада. Таррас : прошел к себе в каюту и начал переодеваться к ужину, как раз в этот момент яхта — экипаж состоял из шести славных ребят, греков, как припоминал Таррас, — тронулась в путь. Таррас уже принял душ и надевал рубашку, когда в дверь постучали. Он ответил, и на пороге появилась высокая фигура Реба: