Зеленый король - Сулицер Поль-Лу - Страница 111

— Тепфлер у телефона. Я был не один.

И стал слушать.

Затем решил, что поедет на автомобиле. В последнее время он все больше боялся самолетов. А ехать в поезде, оставаясь незамеченным, вряд ли удалось бы.

11 апреля. Дэвид Сеттиньяз вышел из кабинета, чтобы поужинать. Работать предстояло до глубокой ночи, и он собирался скоро вернуться Умопомрачительная операция с золотом уже завершилась. Это так, но ее фантастические финансовые последствия надо было очень точно просчитать, a главное, распределить суммы между шестьюстами компаниями, нуждающимися в наличных деньгах.

Приказ, во всех деталях повторяющий предыдущее распоряжение о продаже акций «Яуа фуд» и смежных компаний, был получен почти семь месяцев назад. Реб связался с Сеттиньязом по радио: «Дэвид, я знаю, что у вас снова возникли серьезные финансовые проблемы. Но я ждал не просто так. Оставьте все как есть, пожалуйста, и будьте готовы к новой операции в начале января 1980 года. Стратегия та же: объедините золотодобывающие компании в холдинг и подготовьтесь к продаже акций на бирже».

Сколько раз в прежние времена Сеттиньяз думал о том, что Реб вот-вот избавится от акций золотых приисков, или пустит их в открытую продажу на бирже, или же отдаст Несиму распоряжение продать огромные запасы золота, которые ливанец положил на имя Короля! Например, в сентябре 1969 года, когда с 35 долларов за унцию цена на золото подскочила до 41, на вопрос о продаже Реб ответил «нет». И повторил то же самое в декабре 1974 года, когда на лондонском рынке золото достигло головокружительной для того времени цены в 197,50 доллара: «Нет, Дэвид. Надо ждать». И он был прав, потому что через четыре года, в октябре l978-го, цена поднялась до 254 долларов. «Мы ничего не будем делать, Дэвид».

«Но нам нужны наличные деньги». — «Нет, мы ничего не делаем». Головокружительный рост цен на золото продолжался: 317,75 доллара — в августе 1979 года, 437 — 2 октября того же года, 508,75 — 27 декабря!

Но за два месяца до этого все уже было готово для холдинга: «Реб, мы начнем, когда захотите». — «Ничего не делаем, Дэвид». — «Вы знаете, какие у меня трудности? Огромные, Реб!» — «Сожалею, Дэвид. Но нам надо продержаться еще какое-то время. Не очень долго…»

Наступило 18 января 1980 года. Радиосвязь: «Дэвид! Время пришло. Действуйте». Сеттиньяз пожелал услышать еще раз, остаются ли в силе уже полученные распоряжения, так как они очень удивили его, ведь впервые Король расставался с частью личной собственности: «Реб, значит, выбрасываю абсолютно все акции на рынок. Вы ничего себе не оставляете?» — «Ничего, Дэвид. Мы же договорились. Продаем все золото, где бы оно ни находилось. Передайте это Несиму, Ханю, Полю, Тадеушу, Джублу в Сан-Франциско, Хайме в Буэнос-Айрес. В течение часа, пожалуйста».

Сеттиньяз комментирует: «За тридцать лет, что я проработал с ним, впервые, полностью отказавшись даже от малейшего участия, Реб ликвидировал дело, которое сам создал. Одно это должно было насторожить меня. Но в голове у меня была масса других забот…»

Неразрешимые финансовые проблемы Сеттиньяза чудесным образом разрешились 21 января, когда унция золота достигла беспрецедентной в истории, неправдоподобной цены в восемьсот пятьдесят долларов.

Операция принесла четыре миллиарда триста сорок пять миллионов долларов чистой прибыли. Итак, в конце января 1980 года состояние Короля приблизилось к максимальной отметке. С учетом капиталовложений на Амазонке, которые уже стали давать прибыль (ее в свою очередь вкладывали в другие отрасли). Сеттиньяз называет цифру в семнадцать миллиардов триста пятьдесят миллионов долларов.

Выйдя из кабинета, он на минуту остановился в холле первого этажа, чтобы сказать несколько слов помощнику. И не успел сделать и трех шагов, как…

— Сеттиньяз!

Кто-то тронул его за рукав. Он узнал Диего.

— Реб хотел бы поговорить с вами. Сейчас. Их взгляды скрестились. Диего улыбнулся.

— Приказ, Сеттиньяз.

Машина была припаркована на улице в нарушение всех правил движения по Нью-Йорку. Бросив ближайшему полицейскому несколько слов по-испански, так что тот закатился от смеха, Диего сел за руль и, улыбаясь, поехал, но взгляд у него был холоден.

— Где он?

— Я привезу вас к нему.

Машина спустилась по Манхэттену к деловому центру, затем выехала к Вашингтон-сквер.

— Выходите, — сказал Диего, и в его желтых глазах промелькнула обычная саркастическая ирония.

— Где он?

Аргентинец покачал головой и пальцем показал на триумфальную арку. Затем включил мотор и уехал, быстро скрывшись в потоке машин. Сеттиньяз пошел по аллее. Он увидел Реба неподалеку на скамейке; Климрод кормил сандвичем белок. На нем были джинсы и серая рубашка сурового полотна. Куртка и холщовая сума лежали сбоку. Волосы были еще длиннее, чем в прежние времена, когда он возвращался в Нью-Йорк, но все же не доставали до плеч. Реб сидел вполоборота к Сеттиньязу, в душе которого совершенно неожиданно проснулось какое-то странное чувство. «Он казался таким одиноким… Глядел куда-то в землю впереди себя, а в глазах была мечтательная задумчивость… Не знаю почему, но что-то дрогнуло во мне…»

Сеттиньяз подошел, остановился. Только через несколько секунд Реб Климрод заметил его присутствие и улыбнулся:

— Я не хотел приходить на Пятьдесят восьмую улицу, — сказал он. — Извините, но на то есть причины. Серьезные. Вас ждут где-нибудь?

— Я собрался домой поужинать.

— А потом хотели вернуться назад, в свой кабинет?

— Да.

Реб отодвинул куртку и сумку, Сеттиньяз сел. Белки, отбежавшие подальше при появлении чужого человека, вернулись. Реб бросил им остатки хлеба и очень тихо сказал:

— Три года назад, Дэвид, вы предлагали мне вашу отставку.

— Мое предложение остается в силе, — ответил Сеттиньяз и сразу упрекнул себя за это; такой ответ, как он понял, был совсем не к месту.

Реб покачал головой и улыбнулся:

— Речь не об этом, во всяком случае, не о такого рода отставке. Дэвид, ситуация скоро изменится… и очень сильно. И это отразится на всем, что вы делали в течение тридцати лет. Вы — первый, с кем я говорю на эту тему. И думаю, что того требует справедливость.

Пульс Сеттиньяза сразу участился. И, задавая следующий вопрос, он опять почувствовал, что говорит не то, что надо, что главное — в другом.

— Даже с Джорджем Таррасом? — спросил он.

— Джордж знает, что произойдет, и мне было нужно, чтобы он это знал. Я не мог поступить иначе. Дэвид, между мною и вами возникла тень непонимания, которую я хочу устранить. Все последнее время я готовился к принятию трудного решения и переложил на ваши плечи много, слишком много обязанностей. Простите меня.

Непонятное волнение охватило Сеттиньяза. Он смотрел на худое лицо Реба и почти готов был признать, что, несмотря ни на что, он питал к этому человеку дружеские чувства, о которых и сам не подозревал.

— И это трудное решение теперь принято.

— Да. Все завертелось. Об этом я и хотел с вами поговорить.

И он рассказал, что и как должно произойти, а главное, почему он считал себя обязанным так поступить. Реб говорил медленно и спокойно, в его отточенном и почти изысканном английском, на котором он всегда говорил, ни одно слово не набегало на другое.

— Это самоубийство, — глухо произнес Сеттиньяз после бесконечно длинной паузы.

— Проблема не в этом. Речь идет о вас.

— Реб, вы разрушаете то, что мы с вами строили в течение тридцати лет, — сказал Сеттиньяз в полной растерянности.

— Сейчас речь не об этом. Я слишком много требовал от вас, чтобы смириться с мыслью о новых неприятностях, которые могут возникнуть по моей вине, очень больших неприятностях. Вы еще можете отойти в сторону, уехать в путешествие, исчезнуть на некоторое время, пока все не образуется. Мне кажется, это нужно сделать. После 5 мая на вас набросятся, не дадут ни секунды передышки, вы окажетесь у всех на виду. И в очень трудном положении. Так будет, Дэвид. Вы слишком долго прикрывали меня; в вашей стране такого не прощают.