Пока пройдет гнев твой - Ларссон Оса - Страница 23

Мелла задумалась.

— Конечно, сможет, — ответила она сама себе спустя некоторое время. — Не удивлюсь, если эта собака варит ему кашу по утрам.

— А что у него с лицом? — неожиданно спросила Ребекка.

— Не знаю, — пожала плечами Анна-Мария. — Но я слышала, хотя и не от него самого…

Тут Мелла замолчала и вытаращила глаза, словно на что-то страшное. Проследив за ее взглядом, Ребекка увидела братьев Крекула, остановивших машину возле полицейского участка и сейчас направлявшихся к ним через парковку.

У Анны-Марии что-то сжалось внутри. Лицо покраснело от гнева и страха. Она сразу же подумала о Йенни.

— Я всего лишь хотел сообщить тебе, — сказал Туре Крекула, приблизившись, — что мы намерены рассказать твоему шефу, как ты преследуешь кое-кого из жителей Пиили-ярви.

— Каким образом… — начала Анна-Мария.

— Речь идет о твоем отношении к людям, — продолжал Крекула. — Ты разъезжаешь по поселку, демонстрируя всем свою власть, а потом человек чувствует себя оболганным. Нас много здесь таких, и каждый готов подписаться под жалобой твоему шефу.

— Так пишите, — кивнула Анна-Мария, глядя в упор на Туре Крекула. — Что, много эсэмэс приходит в последнее время?

— Достаточно, — лениво проговорил Туре, не опуская глаз.

Так они и смотрели друг на друга, пока Ребекка не дернула Меллу за рукав:

— Идем же.

И тут она поймала взгляд Яльмара Крекула. Тот стоял, опершись на плечо младшего брата. Они с Мелла смотрели друг на друга, словно два охотника, каждый со своим бультерьером на поводке.

Наконец Ребекке все же удалось увести Анну-Марию прочь. Туре сбросил с плеча руку Яльмара.

— Поехали? — спросил его тот.

Туре сплюнул на снег.

— Шлюха, — сказал он, наблюдая, как Анна-Мария исчезает за дверью полицейского участка.

Тут зазвонил мобильный Туре, и он некоторое время молча слушал, что ему говорили.

— Поехали, — кивнул он наконец. — Нам предстоит навестить Хьорлейфура Арнарсона.

Сейчас я рядом с Анни у озера. На финских санках она добралась почти до самого берега. Солнце уже скрылось за вершинами деревьев, а на озеро опустился туман. С противоположного берега Анни слышит крик зайца, похожий на плач младенца. Сейчас он звучит зловеще. Должно быть, бедного зверька схватила лиса. В пору спаривания зайцы становятся такими неосторожными…

«Иногда за любовь приходится платить жизнью», — думает Анни.

И в этот самый момент она замечает, что рядом с ней кто-то стоит. Это ее сестра Кертту Крекула. Она тоже подъехала сюда на финских санках и смотрит на озеро.

— Ты не должна была разговаривать с полицией, — говорит Кертту. — Зачем ты впустила ее?

Анни молчит. Я пытаюсь втиснуться между сестрами, но мне что-то мешает.

Анни не поворачивает головы. Сейчас она видит перед собой другую Кертту, молодую и красивую. С тех пор прошло, в сущности, не так много времени, всего-то каких-нибудь шестьдесят лет…

Она помнит май сорок третьего года. Шестнадцатилетняя Кертту бродит по дому с бигуди в волосах и ждет Исака Крекула, который собирался заехать за ней на грузовике. Еще далек тот день, когда она будет оплакивать своего пропавшего в лесу сына. Исаку всего двадцать два года, но он уже владеет бюро перевозок с восемью автомобилями и нанимает рабочих. Вот уже несколько лет он герой, которым гордится деревня. В «зимнюю» и советско-финскую войны[17] он доставлял грузы через границу немецким и финским войскам.

Было о чем ему вспомнить, когда вернулся домой! Исак сидел на кухне и говорил, что дело Финляндии — это наше дело. Конечно, он несколько преувеличивал, хотя, вероятно, имел на это право. Его угощали кофе и выпечкой и смеялись, когда он рассказывал, какие шутки шутил со шведскими и финскими солдатами, чтобы поднять их боевой дух. Он ведь свободно говорит на обоих языках, как, впрочем, и все в деревне. «И вот я приехал в Куусамо, — вспоминал он. — Как же там было холодно, ребята! И голодно! „Ну, — сказал я, — теперь русские точно отморозят себе задницы“. Мы разгружали еду, табак и оружие и смеялись до слез».

А потом сельчане включали радиоприемники и слушали вести с фронта. А женщины вязали для героев-добровольцев варежки, носки и свитера. Одежду отдавали Исаку, он ведь рассказывал, что солдаты чуть ли не дрались из-за теплых вещей, поминали добрым словом женщин из его деревни и горячо их благодарили.

— Они еще спрашивали меня, не мог бы я в следующий раз прихватить с собой пару незамужних девушек, — шутил Исак.

Работы у него становилось все больше, денег тоже прибывало. И до зимы сорок третьего никто не упрекнул его ни в чем.

Но вот под Сталинградом немцам изменило воинское счастье. И если когда-то министр иностранных дел Швеции Гюнтер утверждал, что его страна должна следовать примеру Финляндии, то теперь ошибочность этого мнения стала очевидна всем. Швеция повернулась лицом к союзникам. И дело Финляндии, которую объявили немецкой марионеткой, перестало быть «нашим делом».

Добровольцев больше не считали героями. При встрече с ними на улице люди замолкали и отворачивались в сторону. Исак по-прежнему возил грузы через границу, однако перестал устраивать посиделки на кухне. Теперь, отправляясь в путешествие, он брал с собой Кертту. Они сошлись, когда ей исполнилось четырнадцать и она стала самой миловидной девушкой в деревне. Водилась с кавалерами и ничего не делала по дому, за что Анни иногда хотелось ее отшлепать. Теперь Исак почти совсем не заходил к ним, просто останавливался на дороге, когда забирал Кертту. Папа Матти отворачивался и недовольно ворчал, когда девушка, наскоро попрощавшись, выбегала навстречу жениху. Отец ловил рыбу и возделывал огород, чем и обеспечивал семью. Ему становилось стыдно, когда дочь приходила домой в новом платье, которое подарил ей Исак, с новой шалью на плечах или приносила домой кусок парфюмированного мыла. Анни с матерью выглядели просто нищенками рядом с ней. И если бы обстановка в их доме не была столь убогой, кто знает, может, Кертту и не бегала бы хвостом за своим Исаком. Но что здесь Матти мог поделать?

Однако Кертту ходила по деревне с высоко поднятой головой и словно не слышала, что говорят о ней люди. Собственно, сельчане не слишком распускали языки: ведь многие парни работали у Исака водителями, другие строили ему новый гараж, — как иначе они могли бы прокормиться?

Зато Анни знала, что думают в деревне о ее сестре. Однажды она сидела в гостях у соседей. Вдруг на улице появилась Кертту, и маленькая девочка из этой семьи, увидев ее в окно, запела: «Если хочешь увидеть звезду, посмотри на меня»[18]. Малышку сразу одернули и заставили замолчать. Ведь за столом сидела Анни, вся красная от стыда. Никто не попросил у нее прощенья. Анни понимала, почему эту песню распевают за спиной Кертту.

Ветер переменился. Сара Леандер жила в одиночестве, ей не простили ее «нацистского прошлого», в то время как Карл Герхард[19] снова выступал по радио. Кертту стала местной Сарой Леандер.

Я чувствую протянутые между сестрами невидимые нити. Анни пошел девятый десяток, Кертту скоро восемьдесят, и им совершенно нечего сказать друг другу. Наконец Анни говорит, что ей пора домой, и Кертту разворачивает свои финские сани.

Однако Анни не торопится уходить. Она стоит и смотрит на туман.

Внезапно она начинает чувствовать мое присутствие.

— Вильма? — спрашивает она.

Я хочу прикоснуться к ней, но вместо этого заставляю ее вспомнить, как мы плавали в озере. Она даже погружалась под воду, а потом, фыркая, выныривала.

— Не знала, что еще способна на такое, — радовалась Анни. — Собственно, должна ли я отказывать себе в этом удовольствии только потому, что стала старой?

— Никогда не стану отказывать себе в этом удовольствии, — отвечала я ей. — Буду плавать до девяноста!