Венецианская птица. Королек. Секреты Рейнбердов (сборник) - Каннинг Виктор - Страница 41

– Ей нужно что-то конкретно?

Они перешли в гостиную, и Коппельстоун машинально направился к буфету и подносу с виски. Крэнстон тщательно следил, чтобы в комнатах было все необходимое.

– Нет – и не удивилась, что все вещи здесь. Или она идиотка, или вообще не интересуется ничем, кроме себя.

Приняв протянутый стакан виски, Гримстер сказал:

– Она не идиотка. Что было у Диллинга такого, что хочет заполучить сэр Джон? Что-то военное, политическое, научное? Способ превращать металлы в золото?

Коппельстоун улыбнулся и попробовал виски, ощущая, как внутренности наполняются уютом и силой.

– Он наконец преодолел языковой барьер между человеком и дельфинами и нашел способ тренировать их находить подлодки. А может, тюленей. Диллинг не распространялся.

– Для человека, который пьет от шести до полуночи, вы ненадежное хранилище государственных тайн. Вы можете поделиться ими со старым приятелем.

Коппельстоун снова наполнил стакан.

– У вас Лили Стивенс. Я свои тайны храню. Лучше бы повернулось иначе.

– Что по вскрытию Диллинга? Это точно приступ?

– Никаких сомнений. Эскью терпеть не может признавать смерть от естественных причин, но с Диллингом деваться было некуда. Машинка перестала тикать. Завод кончился.

Гримстер закурил сигару.

– К завтрашнему вечеру мне нужны «Таймс» и «Дейли телеграф» за пятницу, двадцать седьмое февраля.

– Зачем?

– Ведь этот день, похоже, куда-то выпал, так?

– Сделаю. – На мгновение Коппельстоун заговорил официальным, траурным тоном. – Я возвращаюсь сегодня вечером. Газеты пришлю завтра.

Подняв стакан, он весело продолжил:

– Слава богу, у меня есть шофер – и фляжка в кармане.

Оставшись один, Гримстер задумался, насколько пьянство Коппельстоуна напускное. Пусть рука и дрожит с утра, но голова обычно ясная, а некая сила отметает похмелье, если работа требует. Коппельстоун ему нравился, Гримстер даже называл его другом, понимая, что дружба между людьми Департамента очень условна, в отношениях всегда полно пробелов. Интересно, каково это – завести полную и честную дружбу с кем-нибудь, так, чтобы можно было расслабиться, чтобы язык, голова и сердце работали без опасений. Словно стоять голым посреди людной улицы.

За ужином собрались Крэнстон, Анджела Пилч, сам Гримстер и Лили. Анджела оказалась высокой, тощей женщиной за сорок, которая то и дело возвращала разговор к местам и людям, связанным с армейской службой ее покойного мужа. Годы, проведенные за границей, задубили бледную морщинистую кожу на лице, погасили голубые глаза и высушили длинное тело. Гримстеру подумалось, что она говорит о покойном муже и в постели с Крэнстоном.

Лили, не зная порядков, переоделась в вечернее платье голубого бархата и некоторое время чувствовала себя неуверенно, приглядываясь к новому месту и новым людям, но через полчаса успокоилась и почувствовала себя в своей тарелке. Она была в уюте, за ней ухаживали, и никто не делал замечаний; так что она спокойно наслаждалась копченым лососем и печеной уткой. Гарри похвалил бы ее за то, как легко она вписалась… Бедный Гарри… Представить только, какой путь она проделала с того дня, как Гарри впервые пришел в «Бутс» и попросил у нее кусок мыла «Империал лезер»!.. Миссис Пилч может быть стервозиной, однако сейчас вполне любезна. «Любезна» – одно из слов Гарри. И еще Лили без всяких семафорных сигналов почувствовала – что-то есть между миссис Пилч и майором Крэнстоном. Они говорили и вели себя вполне обычно, но что-то есть. Интересно, Крэнстон снимает повязку с глаза, когда ложится в постель? Волосы у миссис Пилч ужасные: сухие и ломкие, похоже, она давно махнула на них рукой. Если они сойдутся поближе, надо порекомендовать ей шампунь – что-нибудь с ланолином, для восстановления блеска и свежести. Хотя болтает она без умолку. Когда Джонни спросил у Лили что-то о Сен-Жан-де-Люз, она не успела начать, как миссис Пилч влезла с историей о себе и дорогом покойном полковнике и о гольфе на поле в Шантако. Лили знала это поле для гольфа, поскольку они с миссис Хэрроуэй иногда приезжали туда – пили чай, хотя гольф остался для Лили загадкой. Гарри однажды сказал, что это игра, где мужчины, уравновешенные и знающие свои пределы в других ситуациях, мучают себя в поисках совершенства. Лили отказалась от крем-брюле, поданного после утки, – не потому что не любила его, просто бархатное платье, не надеванное несколько месяцев, сообщило, что пора на время вспомнить старую диету. И вообще, похоже, платье – это перебор. Хотя все вели себя очень мило, была во всех какая-то небрежность – только не в Джонни. Джонни приятен и вежлив, но в нем словно что-то заморозилось, и взгляд, обращенный к ней, какой-то… странный; другие мужчины смотрели на нее совсем иначе. Лили не могла решить – приятно ей это или нет.

После ужина и кофе Гримстер предложил – было еще светло и тепло – немного пройтись. Они вышли в обнесенный стеной красивый сад. В центре располагался бассейн с рыбками, заросший водяными лилиями и накрытый сеткой – от цапель, которые могли явиться с Тау на дармовой обед.

– Лили, вы хорошо устроились? – спросил Гримстер.

– Да, Джонни, спасибо. Но майор Крэнстон хочет переселить меня в другой номер. Говорит, он удобнее и вид из окна лучше. Вы хотите меня умаслить?

Гримстер рассмеялся:

– А почему бы и нет? Нам от вас кое-что нужно. И вы можете заработать. Будем говорить открыто.

«Простота и наивность, – подумал он, – самый крепкий орешек. Но есть и еще что-то. Еще какое-то свойство, пока непонятное».

Лили ответила:

– По-моему, вы можете выудить у меня все, что захотите, за полчаса. Мне нечего скрывать – даже обо мне и Гарри. В чем же проблема?

– Торопиться некуда, – ответил Гримстер. – Начнем завтра, но сначала я хотел бы кое-что объяснить. Я буду задавать вопросы обо всем… иногда глубокие и личные. Я не хочу, чтобы вы расстраивались. Иногда вопрос будет казаться бессмысленным – не беспокойтесь. Вы здесь гостья и вправе упаковать вещи и покинуть нас, если что-то не понравится.

Покинуть дом она не может, но знать ей об этом ни к чему.

– Если затронете слишком личное, я дам вам знать. – Лили засмеялась и шагнула чуть ближе, глядя через сетку на неясные силуэты золотых карпов в бассейне. Гримстер разглядел на задней поверхности шеи тончайшие серебристые волоски на загорелой коже, а теплый вечерний воздух дразнил ароматом ее духов – сильным, богатым, необычным… Вальда никогда не взяла бы такие.

Лили повернулась к Гримстеру и сказала с неожиданной, почти детской гордостью:

– Я в самом деле важна для вас? То есть для всех вас и для всего, что тут происходит?

– В самом деле.

– Очень приятно. Гарри обычно заставлял меня чувствовать себя важной… для него. Как по-вашему, здорово быть нужным кому-то?

– Конечно.

Она покачала головой:

– Я не имею в виду – нужной в постели или там для любви… Я имею в виду быть как личность важной.

Гримстер улыбнулся, понимая, что «наивность» и «простота» – это не о ней.

– Конечно, я согласен, хоть вы и допускаете инверсию.

Лили рассмеялась:

– Да, мы с Гарри повеселились. Ох, какой он был, совсем не похож на профессора.

Над полем ячменя, за садами, припозднившийся жаворонок, спустившись к земле, вдруг сменил веселую песню на низкий жалобный плач. Лили спросила:

– Что это за птица?

– Жаворонок – прощается с днем. Да и нам уже пора.

– Жаворонок?

– Да.

Свет угасал, но Гримстер заметил блеск в глазах Лили и с удивлением услышал, как она начала читать по памяти, глядя в сторону жаворонка; в ее голосе появились новые нотки: