Мадемуазель Шанель - Гортнер Кристофер Уильям - Страница 103

Он застал меня врасплох, хотя я изо всех сил попыталась это скрыть. И снова я подумала о преимуществе не лгать, а говорить правду. Совершенно очевидно, что моя поездка не была для них секретом, как я до сих пор считала, что люди из «Свободной Франции» за мной следили.

— Да. Я ездила повидать племянника, а после этого его выпустили. Он был очень болен.

— Тем не менее вы не привезли его с собой. Вы пробыли там всего день и вернулись без него, а затем отправились в Мадрид. Прошу вас, объясните, что именно вы обсуждали с полковником Шелленбергом во время вашего пребывания в Берлине?

— Ситуацию с племянником, разумеется. — Я говорила медленно, чтобы сдержать тревожное волнение, от которого сжималось сердце. — Повторяю, он был очень болен. У него был туберкулез. Я… я очень хотела повидаться с ним.

— И это все? Вы встречались с руководителем гитлеровской внешней разведки, высшим должностным лицом абвера, только затем, чтобы обсудить с ним здоровье вашего племянника?

— Да. — Я стойко выдержала его взгляд. — Андре был очень болен, как я уже дважды сказала.

Мужчина расправил досье:

— Скажите, мадемуазель, зачем вы ездили в Испанию?

— Хотела посмотреть, можно ли там открыть свой бутик.

— И что, открыли?

— Нет. Обстоятельства не благоприятствовали этому.

— Могу себе представить. — Он выставил вперед подбородок. — Вы когда-нибудь участвовали в разведывательных операциях германских властей?

Я так и застыла на стуле:

— Нет.

— Это правда? — На этот раз он больше не заглядывал в досье. — У нас есть информация, указывающая, что на самом деле вы были участницей некой тайной операции, главной целью которой было обеспечение определенных интересов нацистов. И вы до сих пор ничего об этом не знаете?

— Разумеется. Наверняка знала бы, если бы участвовала в таком предприятии.

— Мадемуазель, — он направил на меня тяжелый ледяной взгляд, — сотрудничество с врагом сейчас рассматривается как преступное деяние. Мы уже посадили в тюрьму кое-кого из ваших друзей и активно разыскиваем еще некоторых. Советую вам, перед тем как отвечать на мои вопросы, хорошенько подумать.

— Вы просите меня о том, чтобы я предала своих друзей? — отпарировала я.

— Я советую говорить правду. Нам известно, что вы не во всем откровенны.

Я закинула ногу на ногу, поискала в сумочке портсигар.

— В таком случае вам следует меня арестовать, — сказала я, уже не в силах сдержать хотя бы намек на вызов. — Поскольку я рассказала вам все, что знаю.

— Минутку, пожалуйста. — Он встал, прихватил досье и вышел.

Оставшись одна, я не выдержала и издала сдавленный звук: непонятно, что это было — судорожный вдох или едва слышный всхлип. Я в ловушке. На этот раз мне не спастись. Меня арестуют, как арестовали Арлетти, бросят в тюремную камеру, потом потащат в суд, принимающий решения на скорую руку, там обвинят в коллаборационизме, далее обреют голову и проведут по улицам, где в меня будут кидаться камнями и грязью…

Наконец он вернулся.

— Мадемуазель, вы свободны, — коротко заявил он.

В какой-то жуткий момент я не смогла сразу встать. Ноги были как ватные, и мне пришлось ухватиться руками за стол, чтобы выпрямиться. Схватив сумку, я направилась к двери и, проходя мимо него, ощутила резкий запах дешевого одеколона.

— Вам повезло, мадемуазель, — тихо произнес он, — у вас оказались влиятельные друзья наверху… Впрочем, и внизу тоже. Но мой вам совет: хорошенько подумайте, оставаться вам в это непростое время в Париже или нет.

Я удивленно посмотрела на него:

— Я француженка. Это мой город, моя страна.

Он скользнул по моему лицу взглядом:

— Уже нет.

Я поймала такси и отправилась на улицу Камбон. Все мои страхи улетучились, но под ними кипела ярость, копившаяся еще с тех пор, как эти головорезы барабанили в мою дверь. Не обращая внимания на глупые расспросы сотрудников магазина, я вихрем поднялась в квартиру и дрожащим пальцем набрала номер телефона своего адвоката. Рене ответил не сразу, за это время меня чуть удар не хватил. Я тут же заорала в трубку, что мне нанесли страшное оскорбление, что лакеи нового правительства де Голля потащили меня в тюрьму, где учинили унизительный допрос, обвинили в сотрудничестве с немцами, а потом еще посоветовали, чтобы я, самая выдающаяся courtiere Франции, покинула свой…

— Мадемуазель, — прервал он мою горячую тираду, — я думаю, вам следует прислушаться к их совету.

Несколько секунд я слушала собственное тяжелое дыхание.

— Вы — что?

— Ситуация только ухудшается, — грустно заметил он. — Меня тоже уже допрашивали, причем очень долго, о моих связях с режимом в Виши… Мою контору буквально разгромили, забрали коробки личных и профессиональных бумаг, включая, — добавил он, к моему ужасу, который вырос уже до немыслимых размеров, — папки, имеющие отношение к нашему делу против Вертхаймеров. Так что, считайте, вас предупредили. Сейчас у них против вас ничего нет, но они будут продолжать копать, пока что-нибудь не нароют.

— Эта гнида сказала, что у меня наверху влиятельные друзья! — воскликнула я, одновременно ощущая странное чувство потери ориентации, словно я падала в какую-то бездонную пропасть. — Значит, кто-то меня защищает.

— Да, но как долго? Они называют это epuration savage, беспощадная чистка. Преследуют тысячи людей, признанных или подозреваемых в коллаборационизме. Де Голль готов пожертвовать ими ради своего дела. Он должен заверить силы союзников, что мы намерены оставаться с ними, когда падет Берлин. У нас нет выбора, мы должны уехать из страны.

— Но я не коллаборационистка! Я не сотрудничала с ними! Я делала лишь то, что должна была делать: спасала своего племянника и свой бизнес, спасала свою жизнь и жизнь своих друзей.

— Мадемуазель, вам нет необходимости оправдываться передо мной. Вы должны оправдываться перед ними, но боюсь, им это совершенно безразлично. Слава богу, сегодня за вас кто-то вступился. Однако не исключено, что завтра этот человек, кто бы он ни был, не сможет защитить вас. Если бы у меня была возможность, я бы тоже покинул Францию, но я зять министра правительства Виши, который одобрил депортацию евреев. У меня отобрали паспорт. Я не могу уехать. А вот вы можете… и должны.

Я повесила трубку и прижала ладонь к губам, чтобы не закричать. Неужели от меня ждут, чтобы я покинула страну, в которой родилась? Неужели для меня нет иного выхода, кроме добровольного изгнания?

Словно в тумане, я видела прекрасные, покрытые лаком ширмы, картины и книги — все это вот-вот исчезнет, как хрупкий мираж. Спотыкаясь, я подошла к рабочему столу и рванула на себя ящик. Пошарила и наконец нашла то, что когда-то оставила здесь. Я развернула носовой платок и поднесла часы к уху: они не тикали. Миниатюрные золотые стрелки застыли, показывая половину седьмого. Яростно крутанула колесико сбоку, чтобы завести, но кончики пальцев скользнули по насечке.

Стрелки не двигались. Часы Боя не тикали. Они больше не показывали время.

И тогда я с неумолимой ясностью поняла: мое время тоже вышло.

Как только я приняла решение, все стало просто. Не легко, нет, ни в коем случае. Зато просто. Все свое имущество, которое я не могла взять с собой, я сложила в квартире на улице Камбон. Проследила, чтобы магазин был закрыт, выплатила всем компенсацию в размере четырехмесячного жалованья, даже мадам Обер и Элен, которые умоляли меня чуть ли не на коленях, чтобы я оставила двери открытыми. Они обещали строго за всем присматривать и регулярно докладывать мне обо всем в Лозанну в Швейцарии, куда я решила уехать. Андре я уже отправила туда на частной машине; Катарина успела снять дом неподалеку от санатория, где он будет лечиться.

Но я не вняла мольбам своих сотрудников. Все кончено. Во Франции мне больше не жить.

Потом я сделала то, чего боялась больше всего: отправилась к Мисе.