Мой отец Иоахим фон Риббентроп. «Никогда против России!» - фон Риббентроп Рудольф - Страница 119

«Мне сделали упрек в слабости против Адольфа Гитлера. Он, со своей стороны, называл меня своим «труднейшим подчиненным»[461], потому что я постоянно и с полным спокойствием защищал свое, часто противоположное, мнение, даже когда он думал, что уже убедил меня. (…)».

Однако как раз по причине государственного резона отец был вынужден лояльно поддерживать окончательные решения Гитлера. Когда последний принимал их вопреки отличавшемуся мнению отца, министру ничего не оставалось, кроме как лояльно соглашаться с ними во избежание ущерба для рейха, если он не хотел уходить в отставку. Но поскольку отставка министра иностранных дел — всегда серьезное политическое событие, то и с этой точки зрения он тоже не являлся полностью хозяином своих решений. Ключевой момент для оценки роли отца относится к стилю работы Гитлера. Он не собирал заседаний кабинета, на которых велся бы протокол высказанных участниками мнений. Его растущая чувствительность позволяла часто лишь дискуссии с глазу на глаз, прежде всего тогда, когда на чем-то требовалось настоять против его воли. Критика отца даже со стороны благожелательно к нему настроенных современников неизменно сводится к тому, что он не высказывал своего мнения перед Гитлером, он был соглашателем. Однако мало что говорит в пользу этого, все было совсем наоборот. Стоит сравнить высказывания о моем отце: Геббельс критикует — как уже описано — «негибкость» отца по отношению к Гитлеру, Хевель отмечает — как уже упоминалось — «тяжбу» между отцом и Гитлером по поводу желания Гитлера ответить на речь Рузвельта собственной и, наконец, приводит в своем дневнике сделанное ему высказывание Гитлера: «Под началом такого шефа, как ваш, я не хотел бы проработать и трех недель!» Придется согласиться со мной, что все эти свидетельства не указывают на «подневольность» отца по отношению к Гитлеру, о которой сегодня утверждается снова и снова на разные голоса.

Доктор Вернер Бест[462], «уполномоченный рейха» по Дании, подчинявшийся, поскольку Дания формально оставалась суверенным государством, Министерству иностранных дел, также говорит о «подневольности» Риббентропа Гитлеру, «прежде всего, во время начала войны». Но в этот момент Бест еще вообще не был знаком с отцом, не считая единственного краткого соприкосновения за годы до того, касавшегося подозрения по поводу одного из сотрудников аппарата Риббентропа. Бест описывает отца во время этой первой встречи как «великодушного, чуткого, выдержанного, находчивого и любезного». Более поздняя оценка Беста основана только на слухах, то есть на клевете, распространявшейся Вайцзеккером и заговорщиками. По собственному свидетельству, он видел отца во время своей деятельности в Дании целых пять раз. В остальном он описывает его во всех отношениях позитивно. Он подчеркивает, что отец всегда представлял «разумную» политику рейха по отношению к Дании. Он признает за моим отцом «личное мужество», например в обороне от наносивших вред немецкой внешней политике требований других ведомств. Так что его суждение о «подневольности» основывается в значительной степени на «слухах и сплетнях»; поскольку у него были хорошие отношения с Вайцзеккером, оно, вероятно, имеет касательство к этому источнику.

Он прямо упоминает заявление отца Гитлеру, где тот берет под защиту Беста, против которого велись интриги со стороны Гиммлера. Он называет и другое заявление Гитлеру от 19 сентября 1943 года, находящееся будто бы в актах суда в Копенгагене, в котором отец выступает против распоряжения Гитлера о депортации евреев и требует проверки этого приказа[463]. Бест приводит интересный пример, говорящий об отношениях в высшем руководстве рейха в 1944 году. 19 сентября 1944 года по приказу Гитлера, которого добился Гиммлер, датская полиция была распущена и частично интернирована. Было категорически указано не информировать Беста об этой акции, так как его мнение на этот счет было известно. Бест с негодованием доложил о таком унижении отцу и сообщает об этом следующим образом:

(…) Р. был этими событиями искренне возмущен. Он уже интервенировал у Гитлера и получил ответ, что указанная акция проведена из военных соображений и поэтому меня и его не касается; меня было приказано не информировать, «потому, что через меня все становится известным». На это Р. уже ответил заявлением Гитлеру, в котором энергично взял меня под защиту против обвинения в предательстве (…). Текст этого заявления находится в судебных актах моего копенгагенского процесса; он — осторожно формулируя — по существу очень энергичен и смел, особенно учитывая отношение Р. к Гитлеру вообще. (…)

Для урегулирования вопроса с датской полицией он пообещал мне любую помощь. Он сдержал это обещание, до начала 1945 года упорно добиваясь возвращения интернированных датских полицейских. (…)

Итак, эта последняя встреча с Р. — так же, как и первая — завершилась позитивными впечатлениями: впечатлением понимания, доброй воли, личной симпатии и заступничества за сотрудников, несправедливо подвергшихся нападкам. Одновременно этот опыт показал, что Р. — даже когда он на самом деле старается — добиться у Гитлера больше ничего не может. (…)[464]».

Я привел эти примеры, чтобы прояснить отношения, в которых отцу приходилось пытаться вести реально более-менее разумную политику. Решение, было ли дело достаточно важным, чтобы в очередной раз сцепиться с Гитлером, зависело от него. В течение войны с Россией речь шла для него в первую очередь о том, чтобы получить согласие Гитлера на зондаж мирных переговоров с русской стороной. Все остальное должно было подчиняться этой цели. Без согласия Гитлера, однако, эта попытка не имела смысла и, сообразно положению дел в 1943–1945 годах, скорее даже повредила бы. Учитывая ментальное состояние Гитлера, ему приходилось избегать ситуации, где бы он должен был бы выступать в качестве всегдашнего «troublemaker» (создателя проблем) по малозначащим поводам. Можно понять разочарование Беста и других, когда отец не мог продвинуть их предложения, которые сам же одобрял. Однако он неизменно признает, что отец упорно отстаивал перед Гитлером его предложения[465].

Я уже говорил о том, что отношения между Гитлером и отцом, никогда не бывшие безоблачными, с началом войны в России резко ухудшились. Весной 1942 года дошло до скандала. Отец пишет об этом:

«Весной 1942 года между Адольфом Гитлером и мной возник серьезный разлад. Внешний повод нашего столкновения был поначалу довольно незначительным. (…) однако развернувшееся обсуждение становилось постепенно все более возбужденным с обеих сторон, распространившись (…) в конце концов на противоположное понимание нами еврейского и других мировоззренческих вопросов. Это переполнило чашу: вне себя я попросил об отставке и получил ее.

Адольф Гитлер пребывал в таком сильном возбуждении, в каком я его еще никогда не видел. Когда я собрался покинуть комнату, он упрекнул меня в резкой форме в том, что я, со своими бесконечными возражениями, совершаю преступление против его здоровья. То, как он выкрикнул это тяжелое обвинение, глубоко потрясло меня, заставив в тот момент серьезно опасаться за него. Я стал подыскивать слова утешения. Фюрер попросил меня никогда больше не требовать отставки, и я дал ему слово чести, что не повторю этого требования до конца войны[466].

Упрек Гитлера в том, что постоянные возражения отца подрывают его здоровье, это уже фатальный знак психического и физического Duroute (расстройства), которому подвергся Гитлер, его результаты я сам с ужасом сумел установить в феврале 1945 года — однако актерствовать Гитлер, по всей очевидности, мог еще великолепно, произведя такое впечатление на отца, что тот забрал свою отставку. «Патриоту» — в несколько старомодном стиле — Риббентропу не хватало холодной расчетливости в личных делах, каковая между тем стала стилем времени. Когда мать рассказывала мне, как отец во время сцены, которую Гитлер разыграл для своего министра иностранных дел, отозвал обратно свою отставку, она вновь, теперь отчаянным жестом, поднесла руку ко рту, воскликнув: «Отныне у него нет ни единого шанса настоять на чем-либо!» Она имела в виду установление контакта с русскими. Отец, однако, будет вновь и вновь пытаться убедить Гитлера в его необходимости.