Стихи и поэмы - Саути Роберт - Страница 16

Вопреки подавляюще негативной реакции критиков на очередную эпическую поэму Саути «Мэдок» (1805), в период между ее публикацией и 1810 годом поэт достиг пика своей популярности. Именно в это время Джеффри через Вальтера Скотта предпринял попытку пригласить Саути к сотрудничеству в «Эдинбург Ревью», что красноречиво свидетельствует о том, какое положение занимал Саути в литературном мире. Поэт вежливо отклонил предложение Скотта, заявив, что с «Эдинбург Ревью» он «не разделяет ни одного мнения, ни по одному вопросу». В письме к Скотту он пишет: «К Джеффри как к человеку я всегда буду готов продемонстрировать всяческие знаки личной учтивости, но о Джеффри — Судье из "Эдинбург Ревью" — я всегда буду думать и говорить как о скверном политике, еще более худшем моралисте и критике, одинаково некомпетентном и несправедливом в вопросах вкуса» (LC, III, 124–125). Сотрудничество Саути с «Куортерли Ревью», начавшееся в 1809 году и продолжавшееся более 30 лет, вне всякого сомнения, было вызвано желанием расквитаться с «Эдинбург Ревью» за нанесенные оскорбления, утверждает Дж. Карналл. Примечательно, что враждебность Саути к этому изданию всегда проявлялась как враждебность к ее главному редактору.

Во всех критических статьях того времени, содержащих отзывы на эпические поэмы Саути, эдинбургский критик, наряду с признанием неординарного таланта поэта, сожалел о том, что гений Саути (понятие, часто используемое романтическими критиками) был растрачен впустую. Поэтому неудивительно, что, когда в 1810 году появилась новая поэма «Проклятие Кехамы», Джэффри встретил ее в своей привычной манере: «Немногим поэтам из ныне здравствующих или уже ушедших от нас удалось представить доказательства более утонченной фантазии или создать столько произведений, пользуясь богатым и развитым воображением. Еще меньшему числу удалось сохранить более возвышенную манеру письма или изобразить в более пленительных красках простые и невинные чувства, свойственные человеческой натуре; но и никто еще так не обесценивал свои богатые дарования, настолько упорно прибегая к стилю ребяческого притворства, и так превратно не выманивал у публики наслаждение, а себе славу, обладая задатками гения».

Джеффри был одним из первых критиков, кто отметил, что эпическая поэзия Саути больше свидетельствует о начитанности и трудолюбии, чем о полете художественного воображения. По мнению критика, истинный поэтический талант Саути наиболее естественно проявился в «изображении радостей семейного окружения и великолепия внешней природы», где ему удалось добиться значительного успеха, а не в описании великих событий. Подлинный успех некоторых лирических стихотворений Саути и его менее амбициозных поэтических проектов привел многих исследователей его творчества и читателей к выводу о том, что он, вероятно, стал бы великим поэтом, если бы писал о семейных узах и тепле домашнего очага. В связи с этим нельзя не согласиться с. Дж. Симмонсом, который в своем исследовании указал, что Саути-поэт «был человеком сильных и глубоких чувств: трагедия его поэзии заключалась в том, что он редко позволял им проявляться»17.

Вступление Саути на пост поэта-лауреата (1813) и его сотрудничество с консервативным «Куортерли Ревью» вызвали шквал яростной критики со стороны радикалов: Ли Хант, Томас Лав Пикок, Уильям Хэзлитт обвинили Саути в отступничестве от идеалов своей революционной юности и обрушили на него гневные инвективы и сатирические осмеяния. Критическая оценка его церемониальной поэзии и лауреатских од, «абсолютно и невыносимо скверных»1, также носила ярко выраженный политический характер. Обозревателей интересовали не столько журнальные очерки Саути, сколько его символический статус в качестве одного из столпов «Куортерли». Здесь следует отметить, что Саути часто расходился во мнении с главным редактором журнала, Уильямом Гиффордом, о котором в июле 1837 года писал: «С этим человеком у меня не было общих литературных симпатий; наши взгляды были абсолютно разными, за исключением рассмотрения основных политических вопросов» (LC, VI, 336). В особенности Саути сетовал на то, что Гиффорд часто искажал смысл его статей, чрезмерно сокращая их, и отзывался о редакторе как о «безжалостном мяснике»19. Но враждебно настроенные критики неизменно представляли Саути выразителем мышления «Куортерли Ревью».

Воскрешение радикалами в 1817 году давно забытой реликвии якобинской молодости поэта — поэмы «Уот Тайлер», пьесы об антифеодальном крестьянском восстании в юго-восточной Англии в 1381 году — предоставило идеальную возможность противопоставить ранние революционные убеждения Саути его настоящему положению придворного поэта и обозревателя торийского издания. Хэзлитт не преминул в ярких красках подчеркнуть контрастность ранних политических воззрений Саути и его нынешних взглядов, которые нашли отражение в статье «О парламентской реформе»: «Автор "Уота Тайлера" был ультраякобинцем; автор Парламентской реформы — ультрароялист; первый был ярым демагогом, второй — подобострастный придворный шут; первый отстаивал высказанные другими парадоксы, второй повторяет заимствованные банальности; первый выражал такие мнения, которые тешили юношеское тщеславие, второй принимает те предрассудки, с помощью которых можно выгодно приспособиться к современной эпохе <…>».

Пережив увлечение революцией, Саути пришел к отказу от своих прежних. убеждений. Перемена в политических взглядах поэта, произошедшая примерно в 1809 году, может быть объяснена, как утверждает его сын Чарльз Катберт Саути, «временем, опытом, углубленными познаниями и твердо установившимися воззрениями <…>» (LC, V, 3). В разгар споров о политических взглядах новоиспеченного лауреата, невозмутимый «бард, увенчанный лавровым венком», опубликовал «Родерика, Последнего из Готов» (1814), поэму, которая вызвала единодушное признание критиков. «Я полагаю, что "Родерик" настолько близок к совершенству, насколько это возможно в поэзии. Принимая во внимание, как я не люблю эту школу, мне самому странно это признавать», — писал Байрон, впоследствии злейший литературный враг Саути. Противоречивость в отношении Байрона к Саути свидетельствует о сложной и неоднозначной оценке творчества писателя его художественным поколением.

Постепенно в своем творчестве Саути обращается к прозе: пишет великолепные исторические сочинения и биографии, составляет вступительные комментарии к многочисленным изданиям и переводам, публикует очерки по социологии и литературной критике. «История Бразилии» (1810), «Жизнь Нельсона» (1813), «Жизнь Уэсли» (1820) — вот лишь некоторые произведения, сразу же снискавшие писателю всеобщее признание. Именно прозаические сочинения и журнальные очерки Саути заставили многих критиков перейти от сомнительной оценки его поэзии к восторженному признанию его таланта как прозаика. Хэзлитт, к примеру, сравнивая прозу Саути с работами Кольриджа, Вордсворда и Байрона, назвал его «самым лучшим и самым прирожденным писателем-прозаиком из ныне живущих поэтов»22.

Непреклонный консерватор по основным политическим вопросам и сторонник существующего порядка, Саути, вместе с тем, был одним из самых либерально настроенных общественных реформаторов. В его эссеистике поднимаются проблемы социального переустройства общества, предлагается всеобъемлющая реформа в области нравственности и религии. В числе первых литератор признал пороки буржуазного индустриализма и сумел предложить реальные меры, способствующие разрешению социально-экономических проблем современности. Трагедией промышленной революции он считает «дегенерацию человеческой жизни под давлением системы, которая отрицает единство человечества и оставляет человека один на один с его собственными проблемами». В 1817 году в «Литературной биографии» Кольридж восхищенно отозвался о мастерстве Саути-обозревателя: «<…> когда я думаю о нем как об известном эссеисте (ведь его статьи в журналах — это в гораздо большей степени эссе, написанные по важным, животрепещущим вопросам, чем просто критические обзоры того или иного сочинения), я напрасно ищу среди писателей кого-нибудь, кто обладал бы такими знаниями, почерпнутыми из такого числа малоизвестных источников, снабженных таким количеством справедливых и оригинальных мыслей, написанных в живом и остром стиле, неизменно равно классическом и вместе с тем ясном <…>».