Имаджика - Баркер Клайв - Страница 175

Миляга ощутил, как рука его взлетела ко рту. Годольфин замер. Этот трюк был ему известен.

– Не достаточно ли крови пролили мы сегодня? – сказал Маэстро.

– Ты пролил, ты, – ответил Годольфин, тыча пальцем в Милягу. – И не надейся на спокойную жизнь после этого, – сказал он. – Роксборо уже предложил провести чистку, и я дам ему столько гиней, сколько потребуется, чтобы сломать тебе хребет. Ты и вся твоя магия прокляты Господом!

– Даже Юдит?

– Я больше не желаю видеть это создание.

– Но она твоя, Джошуа, – бесстрастно заметил Маэстро, спускаясь вниз по лестнице: – Она твоя на вечные времена. Она не состарится. Она не умрет. Она будет принадлежать роду Годольфинов до конца света.

– Тогда я убью ее.

– И замараешь свою совесть гибелью ее невинной души?

– У нее нет души!

– Я обещал тебе Юдит с точностью до последней реснички, и я сдержал свое обещание. Религия, преданность, священная тайна. Помнишь? – Годольфин закрыл лицо руками. – Она – это единственная по-настоящему невинная душа среди нас, Джошуа. Береги ее. Люби ее, как ты никогда никого не любил, потому что она – это наша единственная победа. – Он взял Годольфина за руки и отнял их от его лица. – Не стыдись своего былого честолюбия и не верь тому, кто будет утверждать, что все это были козни дьявола. То, что мы сделали, – мы сделали ради любви.

– Что именно? – сказал Годольфин. – Юдит или Примирение?

– Все это – Едино, – ответил он. – Поверь хотя бы этому.

Годольфин высвободил руки.

– Я никогда ни во что больше не поверю, – сказал он и, повернувшись к Миляге спиной, стал спускаться вниз тяжелым шагом.

Стоя на ступеньках и глядя вслед исчезающему воспоминанию, Миляга распрощался с Годольфином во второй раз. С той ночи он уже ни разу не видел его. Через несколько недель Джошуа удалился в свое загородное поместье и добровольно заточил себя там, занимаясь молчаливым самобичеванием до тех пор, пока отчаяние не разорвало на части его нежное сердце.

– Это моя вина, – раздался у него за спиной голос юноши.

Миляга забыл, что Люциус по-прежнему стоит и слушает у него за спиной. Он повернулся к нему.

– Нет, – сказал он. – Ты ни в чем не виноват.

Люциус вытер кровь с подбородка, но унять дрожь ему так и не удалось. В паузах между спотыкающимися словами было слышно, как стучат его зубы.

– Я сделал все, что вы мне велели... – сказал он, – ...клянусь. Клянусь. Но я, наверное, пропустил какие-то слова в заклинаниях... или... я не знаю... может быть, перепутал камни.

– О чем ты говоришь?

– Камни, которые вы дали мне, чтобы заменить те, что с изъяном.

– Я не давал тебе никаких камней, Люциус.

– Но как же, Маэстро? Вы ведь дали мне их. Два камня, чтобы вставить их в круг. А те, что я выну, вы велели мне закопать под крыльцом. Неужели вы не помните?

Слушая мальчика, Миляга наконец-то понял, почему Примирение окончилось катастрофой. Его двойник – сотворенный в комнате верхнего этажа этого самого дома – использовал Люциуса, чтобы тот подменил часть круга камнями, которые были точными копиями оригиналов (дух подделки был у него в крови), зная, что они не выдержат, когда церемония достигнет своего пика.

Но в то время как человек, вспоминавший все эти сцены, разобрался в том, что произошло, Маэстро Сартори, который пока не подозревал о своем двойнике, рожденном в утробе двойных кругов, по-прежнему пребывал в полном неведении.

– Ничего подобного я тебе не велел, – сказал он Люциусу.

– Я понимаю, – ответил юноша. – Вы хотите возложить вину на меня. Что ж, для этого Маэстро и нужны ученики. Я умолял вас об ответственности, и я рад, что вы возложили ее на меня, пусть даже я и не сумел с ней справиться. – С этими словами он сунул руку в карман. – Простите меня, Маэстро, – сказал он и, с быстротой молнии выхватив нож, направил его себе в сердце. Едва кончик лезвия успел оцарапать кожу, как Маэстро перехватил руку юноши и, вырвав нож у него из рук, швырнул его вниз.

– Кто дал тебе на это разрешение? – сказал он Люциусу. – Я думал, ты хотел стать моим учеником.

– Я действительно хотел этого, – ответил юноша.

– А теперь тебе расхотелось. Ты познал унижение и решил, что с тебя хватит.

– Нет! – запротестовал Люциус. – Я по-прежнему жажду мудрости. Но ведь этой ночью я не справился...

– Этой ночью мы все не справились! – сказал Маэстро. Он обнял дрожащего юношу за плечи и мягко заговорил.

– Я не знаю, как произошла эта трагедия, – сказал он. – Но в воздухе я чую не только запах твоего дерьма. Кто-то составил заговор против нашего замысла, и если бы я не был ослеплен своею гордостью, возможно, я сумел бы вовремя его разглядеть. Ты ни в чем не виноват, Люциус. И если ты лишишь себя жизни, то ты этим не воскресишь ни Эбилава, ни Эстер, ни других. А теперь слушай меня внимательно.

– Я слушаю.

– Ты по-прежнему хочешь быть моим учеником?

– О да!

– Готов ли ты выполнить мое поручение в точности?

– Все, что угодно. Только скажите, что я должен сделать.

– Возьми мои книги – столько, сколько сможешь унести, – и отправляйся как можно дальше отсюда. Если сумеешь освоить заклинания – на другой конец Имаджики. Куда-нибудь, где Роксборо и его ищейки никогда тебя не найдут. Для таких людей, как мы, наступает трудная зима. Она убьет всех, кроме самых умных. Но ты ведь сможешь стать умным, не так ли?

– Да.

– Я был уверен в тебе, – улыбнулся Маэстро. – Ты должен обучаться тайком, Люциус, и тебе обязательно надо научиться жить вне времени. Тогда годы не состарят тебя, и когда Роксборо умрет, ты сможешь повторить попытку.

– А где будете вы, Маэстро?

– Если повезет, я буду забыт, хотя и вряд ли прощен. Рассчитывать на это – слишком большая самонадеянность. Что ты выглядишь таким удрученным, Люциус? Мне нужно знать, что осталась какая-то надежда, и ты будешь нести ее вместо меня.

– Это большая честь, Маэстро.

Услышав этот ответ, Миляга снова ощутил тот легкий приступ deja vu, который впервые случился с ним, когда он встретил Люциуса у дверей столовой. Но прикосновение было почти незаметным и исчезло, прежде чем он смог как-то истолковать его.

– Помни, Люциус, что все, чему ты будешь учиться, уже является частью тебя, вплоть до Самого Божества. Не изучай ничего, кроме того, что в глубине души уже знаешь. Не поклоняйся ничему, кроме своего Подлинного «Я». И не бойся ничего... – Маэстро запнулся и поежился, словно его кольнуло какое-то предчувствие. – ...не бойся ничего, если только ты уверен в том, что Враг не сумел тайно овладеть твоей волей и не сделал тебя своей главной надеждой на исцеление. Ибо то, что творит зло, всегда страдает. Ты запомнишь все это?

На лице юноши отразилось сомнение.

– Я постараюсь, – сказал он, – изо всех сил.

– Их должно хватить, – сказал Маэстро. – А теперь... убирайся отсюда поскорее, покуда не заявились чистильщики.

Он убрал руки с плеч Коббитта, и тот пошел вниз задом наперед, словно простолюдин после встречи с королем, не отводя от Миляги взгляда и не оборачиваясь до тех пор, пока не оказался у подножия лестницы.

Гроза бушевала прямо над домом, и теперь, когда Люциус ушел, унося с собой вонь экскрементов, в воздухе стал ощутим сильный запах озона. Пламя свечи, которую Миляга держал в руке, затрепетало, и на мгновение ему показалось, что сейчас оно погаснет, возвещая конец сеанса воспоминаний, по крайней мере – на эту ночь. Но это было еще не все.

– Это было великодушно, – услышал он голос Пай-о-па и, обернувшись, увидел мистифа наверху лестницы. Проявив свойственную ему утонченную привередливость, он уже успел снять с себя запачканную одежду, но самой простой рубашки и брюк, в которые он переоделся, оказалось вполне достаточно, чтобы его красота предстала во всем своем совершенстве. Миляга подумал, что во всей Имаджике не найдется более прекрасного лица, более изящного и гибкого тела, и чувства ужаса и вины, навеянные грозой, отодвинулись куда-то вдаль. Но Маэстро, которым он был в прошлом, еще не знал, что значит потерять это чудо, и, увидев мистифа, больше был озабочен тем, что его тайна раскрыта.