Чужие грехи - Стюарт Энн - Страница 72

— Сейчас усложнилось? — в ужасе переспросила Энни, чувствуя, как внутри у нее все холодеет.

— Да, Энни. Трудности только начинаются.

Назвать городишко Дерримор бедным значило бы сделать ему пышный комплимент. Серые пустынные улицы с полуразвалившимися домами, в которых окна с целыми стеклами были наперечет, производили удручающее и гнетущее впечатление. Паб, который отыскал Джеймс, снаружи выглядел немногим лучше, однако внутри оказалось неожиданно чисто, тепло и уютно. И еще — слава господу! — в меню оказался кофе.

Джеймс терпеливо дожидался, пока Энни покончит с огромной порцией омлета. Она набросилась на еду жадно, позабыв об угрозе холестерина, а Джеймс только выпил одну за другой несколько чашек чая.

— Неужели вы не проголодались? — спросила Энни, проглотив последний кусочек хлеба, которым собирала с тарелки остатки омлета.

— Нет.

Резкость его тона встревожила Энни. Она внимательно посмотрела на лицо Джеймса и впервые заметила, как заострились его черты, щеки ввалились, а под глазами залегли глубокие тени.

— Джеймс, любому человеку необходима пища.

— Я непременно поем, как только все это останется позади, — пообещал он.

— Джеймс… Он вздохнул.

— Энни, поверь, без еды я чувствую себя гораздо лучше. Во всяком случае, увереннее. Голод обостряет мои чувства, улучшает реакцию и наблюдательность. Поверь, пока я голодаю, наши шансы выжить только возрастают. Кстати, мне бы в свою очередь хотелось задать тебе несколько вопросов.

— О чем?

— О твоем отце. А также о пропавшей репродукции с изображением католического святого.

— Я уже рассказала вам все, что знала об этом. Картина еще была дома, когда я навещала отца в последний раз — за две недели до его гибели. Больше из дома ничего не пропало, поэтому я и не стала обращаться в полицию. Подумаешь — какая-то старая репродукция! Но вот теперь я искренне жалею, что сразу не обратилась.

— Ты бы только потратила время впустую, — убежденно сказал Джеймс. — Сомневаюсь, что картинку похитили; скорее всего Уин сам ее припрятал. Причем — именно здесь, в Дерриморе. Я говорил тебе, что у него было своеобразное чувство юмора. Но он должен был оставить мне какой-то ключик, подсказку! Однако, как я ни старался, ничего не нашел. Единственное, что он сделал, — прислал ко мне тебя. Значит, ключик — это ты, Энни. Уин наверняка рассказал тебе нечто об этой картине, чтобы я мог ее найти. Тебе только нужно постараться вспомнить.

— Но почему вы считаете, что это настолько важно? — недоуменно спросила Энни. — Может, отец просто уронил ее на мраморный пол, и стекло разбилось. А потом он отнес картину в мастерскую, но так и не успел забрать.

— Что было изображено на этой репродукции, Энни? Расскажи мне еще раз.

— Господи, я точно и не помню. Какая-то очень старая картина на религиозную тему. Один из ранних христианских великомучеников, которого пожирал змей. Аспид. Я не раз говорила Уину, что меня от этой репродукции коробит, а он отвечал, что его она забавляет.

— Что же, вполне в его духе, — кивнул Джеймс. — Вопрос лишь в том, для чего она ему понадобилась. В бога Уин не верил, да и коллекционированием старого хлама тоже не занимался. У него были совсем другие увлечения.

— Например?

— Например, он охотился за людскими душами, Энни. Этому виду коллекционирования Уин отдавался без остатка.

Энни решительно отодвинула стул и вскочила.

— Я не желаю это выслушивать! — заявила она, но Джеймс схватил ее за руку и удержал. Энни ничего не оставалось, как снова сесть.

— Мне наплевать, желаешь ты слушать или нет, Энни, — негромко произнес он — мягко, но с ярко выраженным ирландским акцентом. — Сейчас не то время, чтобы я мог позволить себе нянчиться с тобой.

— Можно подумать, что вы нянчились прежде! — не удержалась от колкости Энни. Губы Джеймса насмешливо скривились:

— Будем считать, что ты права. Но что все-таки рассказывал тебе Уин про эту репродукцию? Вспомни все, что можешь.

— Мы никогда о ней не беседовали.

— Неужели? И тебе не казалось странным, что Уин держит у себя такую вещь? Энни пожала плечами:

— Мой отец всегда был непредсказуем. И он обожал ирландские вещицы, что всегда удивляло меня, поскольку ни в одном из нас не было ни капли ирландской крови. Я думала: может быть, с этой картиной у него связаны какие-то воспоминания…

Джеймс чертыхнулся грубо и выразительно.

— А про Ирландию вы с ним когда-нибудь говорили?

— Нет. С какой стати?

— Энни, не выводи меня из себя! Он должен был, просто обязан был сказать тебе нечто такое, что послужило бы для меня подсказкой.

И тут Энни вспомнила. Видение, которое промелькнуло в ее мозгу, было настолько ярким, что она буквально подскочила на стуле.

— Ой, а ведь правда!

Джеймс по-прежнему не выпускал ее запястья. Ночью он вот так же прижимал оба ее запястья к постели, чтобы она не могла его обнять… Энни невольно опустила глаза, уверенная, что увидит синяки. Нет, синяков он не оставил. От той ночи вообще не осталось никаких следов — если не считать ее раненую душу.

«Странно, — подумала Энни. — Коллекционировал души мой отец, а моя собственная душа досталась Джеймсу…»

— Что он тебе сказал, Энни? — спросил Джеймс терпеливо, почти ласково и погладил большим пальцем чувствительное место на ее запястье, словно гипнотизируя.

— Это случилось во время нашей последней встречи, — негромко начала она, — и тогда произвело на меня довольно странное впечатление. Но потом, когда он погиб, эта сцена полностью вылетела у меня из головы.

— Что именно он сказал, Энни?

— Мы сидели в его кабинете и попивали коньяк. Вы ведь знаете, как любил папа все то, что называл «привычками цивилизованных людей».

— Знаю, — произнес Джеймс странно исказившимся голосом.

Энни зажмурилась, и та сцена в кабинете Уина мгновенно предстала перед ее глазами. Уин восседал в своем любимом кресле в стиле королевы Анны, держа в руке хрустальную рюмку с коньяком. Хрусталь был, разумеется, уотерфордский. Уин доброжелательно улыбался, а Энни радовалась, что у него хорошее настроение: она всегда была счастлива угодить отцу.