- Клюев Николай Алексеевич - Страница 169

Ночной печальник и рыдалец

За колыбель родных лесов.

И стало горестно Параше,

Что есть молитва за леса, —

Неупиваемые чаши

Земле готовят небеса.

Сподоби, Господи, сподоби

860 Уснуть невестой в белом гробе

До чаши с яростной полынью!..

А вечер манит нежной синью,

И ель, как схимник в манатейке...

«Не приросла же я к скамейке!

Пойду к отцу Нафанаилу

Пожалковать на вражью силу,

Что ретивбе мне грызет!»

Сама не зная, как по крыльцам

Она бежит, балясин рыльца

870 Собольим рукавом метет,

Спеша испить от ярых сот.

Вот на сугробе волчий след,

Ни огонька, ни сруба нет.

Вот слезка просочилась в ели,

Тропинку выкрали метели...

Опять сугроб — медвежья шапка...

Ай волк, что растерзал Арапка!

Бирюк матер, зеленоглаз,

Знать, утка выплыла не в час!

880Котлом дымится полынья...

«Пусть растерзает и меня,

Чтоб не ходила красным шином!..»

Касатка в стаде ястребином,

Бесстрашна внучка Аввакума.

В тенётах сокол — в сердце дума

Затрепетала по борьбе

Без терпкой жалости к себе.

И как Морозова Федосья,

Оправя мокрые волосья,

890 Она свой тельник золотой,

Не чуя, что руда сгорает,

Над зверем, над ощерой тьмой

Рукою трезвой поднимает

И трижды грозно осеняет!

Как от стрелы, метнулся волк,

Завыл, скликая бесов полк,

И в миг издох... Параша к срубу,

Слюдою осыпая шубу,

И, обронив с косы вязейку,

900 Упала в сенцах на скамейку.

Пахнуло тёпелью от сердца...

Омыты тишиною сенцы.

Вот гроб колодовый, на нем,

Пушистым кутаясь хвостом,

Уселась белка буквой в Святцах...

«С рассудком, видно, не собраться...»

Чу! В келье плач глухой и палый!..

«Что, Парасковьюшка, застряла?»

На темя капают слова:

910 «Уймися, девка не вдова!..

Намедни спрос чинил я белке:

«Что, полюбились посиделки

У сарафанистой Ариши?»

Запрыскала, усами пишет,

На Федьку сердится... Да, да!

Плыви, лебедушка, сюда!»

И очутилась Паша в келье.

Какое светлое веселье!

Пред нею в мантии дерюжной,

920 Не подъяремный и досужный,

Сиял отец Нафанаил.

Веянием незримых крыл

Дышали матицы, оконце...

«Не хошь ли сусла с толоконцем?

Вот ложка — корабли по краю!

Ведь новобрачную встречаю, —

Богато жить да сусло пить!..»

— «Я, батюшка!..» — «Эх, волчья сыть!» —

И старец указал брадою.

930 Воззрилась гостья, что такое?

Хозяин... Морж... стоит у печи,

Усы в слезах, как судно в течи,

Как паруса в осенний ливень!..

«Мотри, голубка, Спас-от дивен,

Нё поругаем никогда!..»

— «Ах, батюшка!..» — «Пройдут года,

Вы вспомните мои заветы, —

Руси погаснут самоцветы!

Уже дочитаны все свитки,

940 Златые роспиты напитки,

И у святых корсунских врат

Топор острит свирепый кат!..

В царьградской шапке Мономаха

Гнездится ворон — вестник страха,

Святители лежат в коросте,

И на обугленном погосте,

Сдирая злать и мусикию,

Родимый сын предаст Россию

На крючья, вервие, колеса!..

950 До сатанинского покоса

Ваш плод и отпрыск доживет

В последний раз пригубить мед

От сладких пасек Византии!..

Прощайте, детушки! Благие

Вам уготованы сады

За чистоту и за труды!..»

И старец скрылся в подземелье.

Березкой срубленой средь кельи

Лежит Параша на полу,

960 И как к лебяжьему крылу

Припал к ней морж в ребячьем страхе,

Не смея ворота рубахи

Тяжелым пальцем отогнуть,

И не водой опрыскал грудь,

А долголетними слезами,

Что накопил под парусами.

«Моя любовь, мой осетренок!..»

Легка невеста, как ребенок,

Для китобойщика руки.

970 Через сугробы, напрямки,

На избяные огоньки,

Понес ларец бирюк матерый...

Цветут сарматские озера

Гусиной празеленью, синью...

Не запрокинут рог с полынью

В людские веси, в темный бор,

Где тур рогатый и бобер.

Парашу брачною царевной,

В простой ладье, рекой напевной,

980 В полесья северной земли

От Цареграда привезли.

Она Палеолог София,

Зовут Москвой ее удел,

Супруг на яхонты драгие

Иваном Третьим править сел.

Дубовый терем тих и мирен,

Ордынский не грозит полон,

И в горнице двуглавый Сирин

Поет: «Кирие, елейсон».

990 И снится Паше гроб убранный,

Рубин востока смертью взят,

Отныне кто ее желанный?

Он, он, в кольчуге филигранной,

Умбрийских красок Стратилат!

Дочитан корсунский Псалтырь,

Заключена колода в клети,

И Воскресенский монастырь

Рубин баюкал шесть столетий.

Но вот очнулася она

1000 От рева, посвиста и гама, —

Топор разламывает мрамор,

Бежит от гроба тишина,

И кто-то черный пятерню

К сидонским перлам жадно тянет...

«Знать, угорела в чадной бане!

Ходила к старцу по кутью,

Да волка лютого спужалась...

Иль домовой... На губках алость!..

Иль ворон человечий зуб

1010 Занес на девичий прируб —

Примета злая!..» Так над ладой,

Стрижами над вечерним садом,

Гуторил пестрый бабий рой.

И как тростник береговой,

Примятый бурею вчерашней,

Почуя ласточек над пашней,

К лазури тянет лист и цвет,

Так наша ладушка в ответ

На вопли матери, сестрицы,

1020 Раскрыла тяжкие ресницы.

От горницы до черной клети,

На василистином совете,

У скотьей бабы в повалуше,

Решили: порча девку сушит!

Могильным враном на прируб

Обронен человечий зуб.