Лондонские оборотни - Стэблфорд Брайан Майкл - Страница 79

И тут он увидел у себя над головой иллюминатор, и понял, что он находится на борту какого-то судна, качающегося и поднимающегося на волнах, так как он попал в шторм.

Он почувствовал прилив облегчения, и это было таким же абсурдом, как предшествовавшая тревога, но это ощущение настолько сильно им овладело, что он не мог немедленно задать себе любой из осмысленных вопросов, какие могли прийти в голову: что это за корабль? Куда он направляется?

Он сел на койке, и свободно лежащие одеяла слетели с его обнаженного тела. Он посмотрел через иллюминатор на отдаленный горизонт, где садящееся солнце задержалось между серого цвета морем и, таким же серый и не более твердым берегам. Уже лил дождь, в нем расплывался ржавый диск солнца, и он подивился, какая великолепная радуга должно быть видна сейчас из кают со стороны порта.

Он уже сделал вывод, что судно движется к северу, но его странно завораживал вид косых потоков дождя, падающих на высокие неспешные волны, освещенные светом умирающего дня, и он вообще не задавал себе никаких разумных вопросов. Как ни парадоксально, но он понимал, что избегает какого-то жизненно важного вывода, быть может, даже нескольких, в интересах собственного спокойствия. Он осознавал, что цепляется за этот момент освобождения и покоя, уходя от тревоги. Так потерпевший кораблекрушение моряк мог бы цепляться за обломок погибшего корабля, сосредоточившись только на том, чтобы выжить в данный момент, и будущее для него нематериально и не имеет значения.

Облегчение отступило. Он смутно понял, что забыл свое имя и свою цель, и не мог определить, принадлежат ли глаза, которыми он сейчас видит мир, ему самому или кому-то другому.

Он коснулся своей груди, поросшей темными волоками, и удивился — кто же он такой?

Затем он оторвал взгляд от иллюминатора, чтобы осмотреть свою каюту. В помещении находился еще кто-то, стоящий возле закрытой двери и наблюдающий за ним. На секунду ему почудилось, что это существо вовсе не человек, но скорее огромная кошка, с трудом стоящая вертикально, как человеческое существо, но все же сохранившая свою рыжевато-коричневую гриву и янтарные глаза, черную морду и губы, и плотоядные клыки. Но он это видел, или ему показалось, что видел только в течение одного мгновения.

Затем он почувствовал странное озарение, как будто бы еще один кусочек всемирной головоломки, встал на место, подвинув его еще на одну ступеньку дальше по направлению к связности и реальности.

Это была женщина — та, что на него смотрела. Ее глаза действительно были янтарными, и было что-то кошачье в том, как она смотрела на него, но волосы у нее были черными, а не рыжевато-коричневыми, нос был прямой, а губы — полные и красные. Когда же она улыбнулась, он заметил, что зубы у нее были ровными и блестящими, как жемчуг. Она улыбнулась так, как могла улыбнуться возлюбленная: нежно и с видом обладательницы. На ней было шикарное вечернее платье, его яркость и переливы павлиньей синевы просто поражала.

— Память непостоянна, — сказала она ему. Голос у нее звучал мелодично, на низких нотах, и в нем слышались какие-то кошачьи мурлыкающие интонации. — Ты забыл себя, но я думаю, ты достаточно хорошо помнишь мир.

Он снова выглянул в иллюминатор. Мир, в конце концов, не попал в утробу вселенной: солнце, море, полное облаков небо и падающий из них дождь. Все было на своих местах. И так же, сообразил он, должно быть с Парижем, с Лондоном, с Вади Халфой, с Римом и Тимбукту. Виктория сидит на английском троне, Чарльз Дарвин опубликовал свой отчет о «Происхождении видов», Барнум и Бейли открыли величайшее шоу на земле в Нью-Йорке, а Бисмарк присоединил католическую церковь к «Kulturkampf». [21]

Оказалось, что он и в самом деле во вполне близких отношениях с окружающим миром. Но кто же он такой, черт побери? И кто она?

— Я же, напротив, достаточно хорошо знаю, кто я такая и что время и случай со мной сделали, — сказала она ему, как будто бы для нее это было нисколько не важно, — Но этот мир для меня настолько нов и незнаком, что я почти в отчаяние прихожу от невозможности понять его, и боюсь повредить ему своими вопросами.

Это была неразрешимая загадка, и он не смог еще понять ее сразу.

— Что это за судно? — спросил он.

— «Попугай». Он направляется в Саутгемптон из Шербура. Боюсь, что переезд через Канал будет очень тяжелым, но мы доберемся благополучно и в полном порядке.

Он отметил, что она говорит по-английски, как и он сам.

— Так значит, мы едем домой? — спросил он.

— Нет, — ответила она. — У меня здесь вовсе нет дома, а ты утратил свой дом, когда со мной познакомился. Я не являюсь частью этого порядка вещей, и вытащила тебя из него, чтобы использовать.

Слова были странными и загадочными. Но почему-то он не испытывал тревоги. Что-то с ним сделали, и он был в той же степени марионеткой, как и человеком. И было так неестественно, что ему это безразлично, и он не может сетовать по поводу этой несправедливости. Он был пленником собственного вынужденного спокойствия.

— Кто вы? — спросил он, хотя не мог четко припомнить, почему это важный вопрос.

— Зови меня Лилит [22], — ответила она. Это не было ответом на вопрос, но он удовольствовался им.

— А как мне называть себя? — спросил он.

— Ты должен называть себя Адамом, — сообщила она, — Как делают все мужчины, когда их создают заново. В списке пассажиров ты фигурируешь как Адам Грей, и это же имя обозначено в твоих документах, но я не стану настаивать, если оно тебе не подойдет.

— Когда-то я был кем-то другим, — лаконично заключил он.

— Когда-то, — согласилась она, — Но теперь это не так.

Он не мог побороть свое равнодушие. Все, что он был в силах сделать, это извлечь из себя самый общий вопрос из всех:

— Почему?

— Мне понадобились твой ум, твоя память, твой голос — и твоя уступчивость. Я чужая в этом мире и нуждаюсь в проводниках и руководителях. Тут есть кое-что такое, мечтающее использовать меня, я не могу пока открыть, кто это или в чем мои интересы. Просто ты мне нужен, Адам Грей, мне нужна твоя слепота, ведь я, действительно, не могу достаточно четко разбираться во внешних проявлениях, когда раскрыт мой глаз Циклопа. Ты мне нужен, потому что я боюсь, нет, не смерти и не уничтожения, ни перемен, я нуждаюсь в твоем знании мира, оно поможет мне разобраться лучше моего собственного незамутненного зрения, чем хочет сделать меня этот мир.

На одно-единственное ускользнувшее мгновение он, совсем было, приблизился к тому, чтобы ухватиться за свою неуловимую память, почти вспомнил что-то важное, не о том, кто он есть или кем был, но воспоминание о том, где он находился и о чем-то, совершенном им. Суть этого воспоминания быстро растаяла, но пробудила какую-то ассоциацию в его разуме, который, казалось, частично восстанавливался.

— Париж, — произнес он вслух. — Мы недавно были в Париже.

Когда он это сказал, то ощутил легкий триумф, поняв, что не является полностью пленником ее красоты и обаяния. Он был человеком, а не марионеткой, воля его оставалась свободной, хотя память такой не была. С помощью усилия, с помощью удачи, с помощью каких-то остатков желания, какие он сумеет собрать воедино, он все-таки сможет вспомнить, кто он и кем в действительности был. До того, как стал Адамом Греем.

— Да, мы были в Париже некоторое время тому назад. — подтвердила она ровным голосом, — Это интересный город, где я узнала многое о том, чем сделался этот мир. Но мы теперь направляемся в Лондон…

— Это туда, где вервольфы, — перебил он ее. Он и сам не знал, почему выговорил это слово, но почувствовал уже во второй раз, что это понятие из его сознания и он выудил это название из глубин своей заблокированной памяти.

— Туда, где вервольфы, — подтвердила она. — Но ты не должен бояться их, мой Адам, потому что я сделала тебя намного умнее их. Я вдохнула такой прометеевский жар в твою холодную душу, что оборотни больше не могут причинить тебе никакого вреда.