На берегах Горыни и Случи - Струтинский Николай - Страница 65

Хозяин взял одеяло, уздечку, и мы вместе пошли на пастбище.

— Вот тот, гнедой, шибко бегает, — указал рукой крестьянин.

— Хорошо.

— Накинув уздечку и смастерив из одеяла «седло», я вскочил на коня.

— Надеюсь, не подведёшь? — вздохнул хозяин.

— Ну, что вы! — с деланной обидой ответил я. — Через десять дней, а возможно, и раньше, буду у вас.

— Тогда— с богом!

Вечерело.

Впереди лежало село. В нём жила моя сестра Мария. Как хотелось повидаться с ней, услышать её голос! Но не мог навестить родного человека. Если бы чей-то недобрый глаз заметил меня, это бы навлекло беду на сестру, на её детей. Сердце сжалось от обиды…

Впереди увидел крестьянина, который вёл на привязи корову.

— Николай?! — воскликнул он. — Это был мой земляк Пётр.

— Значит, партизанишь? — с завистью смотрел на меня. — Слыхал, слыхал! Вначале говорили, будто ты погиб. Затем сообщили по секрету— бежал в партизаны. Я и друзья радовались за тебя.

— Спасибо, Пётр, за тёплые слова. И я рад, что вижу тебя бодрым и здоровым. О многом хотел бы переговорить, да времени у меня в обрез.

— Далеко скачешь?

— Не очень. Скажу тебе правду, что не возрадуюсь, если ещё кто-то меня встретит.

— Понимаю. И я промолчу. Езжай, увидимся в другой раз, расскажешь.

— Добро!

Под чёткий стук копыт вспоминал знакомые места: в переулке, на возвышенности, виднелся дом сестры Марии. В её окне мерцал огонёк, значит, ещё не спит. Знала бы, что проехал мимо, кровно обиделась бы. А вот дом сельского кулака. Во дворе глубокий колодец, в нём — на диво холодная вода.

На пароме переправился на другой берег Горыни. Глухой ночью въехал в районный центр Тучино.

В одном из крайних домов, стоявшем у самой дороги, светились все окна. Я привязал у калитки коня, вошёл в сени и ахнул: из комнаты неслась пьяная брань полицейских. Попросил у безразличной к моему появлению хозяйки воды, отпил несколько глотков — и был таков.

Подпругами из верёвок натёр до крови ноги. Приходилось часто соскакивать с коня и идти пешком. Чтобы сократить путь, поехал полем. Смотрю — наперерез мне бежит крестьянин, что-то кричит, размахивая палкой. Я опросил, за что он меня поносит? Тот ответил, что засеял поле, а я не ценю его труда. Крестьянин был прав, и я извинился. Тут же пожаловался ему на своё седло.

— Эх, парень, да у меня на чердаке два седла есть! Когда Красная Армия отступала, солдаты оставили. Если подойдёт — бери!

Седло мне понравилось. Ещё бы! Оно было с настоящими стременами и кожаными подпругами.

Хозяин оседлал коня и, как бы извиняясь за свою брань, сказал:

— Видишь, нет худа без добра.

Проезжая лесом, увидел оборванных людей. Я догадался, что они бежали из концентрационных лагерей. Мужчины и женщины подозрительно следили за мной.

— Не бойтесь, товарищи, я свой! — успокоил их. — Кто у вас старший?

— Увидев, что я ничего плохого не замышляю, ко мне подошла детвора. Худые, немытые мальчики и девочки вызывали чувство горечи и сожаления. Невольно подумал о своих младших братьях — Васе, Славике, о сестре Кате — живы ли они? Какое тяжёлое время настало даже для самых маленьких!…

Из кустов выскочил парень.

— Николай! — безудержно радовался он. — Неужели ты? Почему один? Помоги спасти детей!

Взрослые обступили нас и наперебой спрашивали, кто я такой?

Парень знал меня и моего отца по Людвиполю. Встречался с нами в лесу и теперь об этом, энергично жестикулируя, рассказывал друзьям по несчастью.

Меня проводили к старшему.

Началась беседа.

— Откуда вы? — спросил я у него.

— Из разных мест, — ответил он. — Здесь и людвипольские, и межиричские, и тучинские…

Женщины, старики, дети с такой доверчивостью смотрели на меня, будто я немедля мог облегчить их судьбу. Больше других жаловались на тяжёлую участь — голод, холод, болезни — женщины-матери.

Долго рассказывал о своих скитаниях мужчина с задумчивым лицом — Давид Драхман.

— Летом 1939 года, — говорил он, — меня призвали в польскую армию. В последних числах августа солдаты нашего батальона задержали гитлеровских лазутчиков. Шпионы вели себя нагло, угрожали: «Скоро будете перед нами на коленях ползать». И вот первого сентября на мирные села и города Польши посыпались бомбы…

Уже на третий день войны неожиданно исчез командир батальона. Солдаты возмущались: струсил! изменник! Затем исчезли младшие командиры. Батальон, брошенный на произвол судьбы, ежечасно «таял». Драхман с небольшой группой воинов, жителей Варшавы, пошёл к столице. Вражеские войска стремительно приближались. Мосты через Вислу уже взорваны. Солдаты метались по берегу и, наткнувшись на баркас, бросились в него. Оттолкнувшись от берега, гребли прикладами винтовок.

С трудом переправились на противоположный берег.

Из рабочих в столице формировались вооружённые батальоны. К ним примкнули отступившие воины.

Крупные части находились в варшавской цитадели. Они рвались защищать столицу, но предатели польского народа готовили сдачу врагу цитадели вместе с войсками, складами оружия, боеприпасами и продовольствием. На главных воротах крепости стояли патрули — офицеры, никого не выпускавшие в город.

А 24 сентября 1939 года Варшава выбросила белый флаг…

Гитлеровцы согнали евреев в гетто. Переодевшись в штатскую одежду, Драхман более трёх месяцев скрывался в городе, а потом решил бежать в Советский Союз.

Приобрёл билет. Забился в тёмный угол вагона и прикрылся воротником пальто. С опаской наблюдал за появлявшимися фашистскими молодчиками, их карманные фонарики медленно скользили по лицам утомлённых пассажиров.

Наконец, станция Малкино. Отсюда до советской границы — шесть километров. Люди высыпали из вагонов. Но перрон оцепили эсесовцы, часть их ворвалась в толпу и начала всех избивать дубинками. Крик, вопли, стоны повисли в воздухе. Женщины с растрёпанными волосами, обезумевшими глазами падали на цементный пол перрона. Драхман бросился бежать.

— Хальт! Хальт! — погнался за ним эсесовец.

— Jude? — вцепился гестаповец в пальто Драхмана.

— Цо пан муви? Я не разумей! — возмущался задержанный.