Власть меча - Смит Уилбур - Страница 174

Когда Шаса был назван кандидатом от Объединенной партии на дополнительных парламентских выборах от Готтентотской Голландии и победил соперника из националистической партии, Сантэн увидела, что все ее честолюбивые мечты относительно сына сбываются. На следующих общих выборах ему почти несомненно предложат более значительное место, возможно, даже заместителя министра шахт и промышленности. Потом пост министра, а что дальше? Она почувствовала, как при этой мысли по спине пробежал холодок возбуждения, но не позволила себе задержаться на ней, чтобы не сглазить. Тем не менее она этого не исключала. Ее сын пользовался всеобщим расположением, даже повязка на глазу подчеркивала его индивидуальность, он говорил выразительно и интересно, умел заставить людей слушать и умел нравиться им. Он был богат, честолюбив и умен, и за ним она сама и Тара. Да, возможно и даже более чем возможно.

По какому-то капризу диалектики Тара, сохранив в неприкосновенности свои левые взгляды, приняла на себя управление Вельтевреденом как прирожденная хозяйка.

Характерно, что она сохранила девичью фамилию и, не моргнув глазом, перемещалась из элегантной обстановки Вельтевредена в больницы для бедных и пункты заботы о бездомных, прихватывая с собой такие пожертвования, с которыми Шасе не захотелось бы расставаться.

С такой же одержимостью она погрузилась в заботы материнства. Трое из ее старших детей были мальчиками, здоровыми и шумливыми; в порядке появления на свет они получили имена Шон, Гаррик и Майкл. В свое четвертое посещение постели для родов Тара, почти не затратив усилий и времени, произвела на свет шедевр. Девочку Тара назвала Изабеллой – в честь матери. Едва только Шаса впервые взял дочку на руки и она срыгнула на него немного свернувшегося молока, он был совершенно очарован ею.

Дух Тары и ее интригующая индивидуальность не давали Шасе соскучиться и отвечать на тонкие и не очень тонкие приглашения многочисленных хищниц.

Сантэн, прекрасно сознавая, какую горячую кровь де Тири унаследовал Шаса, была в ужасе от того, что Тара не замечала опасности и на завуалированные предупреждения отвечала: «Ах, мама, Шаса совсем не такой!» А Сантэн знала: он именно такой. «Mon Dieu, да он начал в четырнадцать». Но она немного успокоилась, когда в жизнь сына вошла еще одна женщина – Изабелла де Тири Малкомс Кортни. Было так легко совершить роковую ошибку и все испортить, вырвать из ее рук сладкую чашу жизни, которой она собралась насладиться, но по крайней мере теперь Сантэн почувствовала себя в безопасности.

Она сидела под дубами возле тренировочного поля для поло в Вельтевредене, гостья в поместье, которое построила и берегла, но гостья почетная, и была довольна. Цветные няньки присматривали за детьми: Майклу чуть больше года, а Изабеллу еще кормят грудью.

Шон был посреди поля. Он сидел на луке седла Шасы и возбужденно и радостно кричал, пока его отец, галопом прогнав лошадь между столбами ворот, повернул в облаке пыли и возвратился под топот копыт. Шон, чувствуя себя в кольце рук Шасы в безопасности, кричал:

– Быстрей! Быстрей! Папа! Иди быстрей!

На коленях у Сантэн нетерпеливо подскакивал Гаррик:

– Я тоже! – кричал он. – Теперь моя очередь!

Шаса наклонился в седле, посадил ребенка перед собой, и они снова понеслись галопом. Эта игра никогда их не утомляла; с ланча они уже довели до изнеможения двух пони.

Послышался звук мотора, приближавшийся к шато, и Сантэн невольно вскочила: она узнала отчетливое гудение двигателя «бентли». Потом взяла себя в руки и пошла навстречу Блэйну с большим достоинством, чем требовало ее нетерпение; но когда он вышел из машины, она увидела его лицо и заторопилась.

– В чем дело, Блэйн? – спросила она, целуя его в щеку. – Что-нибудь случилось?

– Нет, конечно нет, – заверил он. – Националисты объявили своих кандидатов на выборах в Кейпе, вот и все.

– Кого выставили против тебя? – Теперь она была очень внимательна. – Снова старого ван Шоора?

– Нет, моя дорогая, новую кровь. Ты о нем, наверно, никогда не слышала – Дэвид ван Никерк.

– А кого выдвигают от Готтентотской Голландии?

И когда Блэйн промедлил с ответом, она сразу насторожилась.

– Кто это, Блэйн?

Он взял ее под руку и медленно повел к семье, собравшейся под дубами за чайным столом.

– Жизнь странная штука, – сказал он.

– Блэйн Малкомс, я прошу дать ответ, а ты предлагаешь перлы доморощенной философии. Кто это?

– Прости, дорогая, – с сожалением сказал он. – Своим официальным кандидатом их партия выдвинула Манфреда Деларея.

Сантэн застыла и почувствовала, как кровь отхлынула от щек. Блэйн крепче взял ее за руку, чтобы поддержать, потому что она покачнулась. С начала войны Сантэн ничего не слышала о своем втором – непризнанном – сыне.

Шаса начал свою кампанию встречей с избирателями в зале организации бойскаутов в Сомерсет-Уэст. Тридцать миль от Кейптауна до этого прекрасного маленького поселка, расположенного у начала перевала Сэра Лоури перед рваным барьером гор Готтентотской Голландии, они с Тарой проехали, по настоянию Тары, в ее старом «паккарде». В новом «роллсе» Шасы она всегда чувствовала себя неловко.

– Как ты можешь ездить на колесах, которые стоят столько, что хватит на обучение, одежду и пропитание сотни чернокожих малышей с рождения до могилы?

Шаса сразу понял практичность предложения не демонстрировать свое богатство перед избирателями. Он понимал, какую ценность для него представляет Тара. Честолюбивый политик не мог бы желать более удачной супруги: мать четверых прекрасных детей, прямая, обладающая собственным мнением и природной проницательностью, помогающей предвидеть предрассудки и колебания толпы. Вдобавок поразительно красива, с облаком рыжих волос и улыбкой, способной осветить самую скучную встречу; и, несмотря на рождение четырех детей почти за столько же лет, у нее по-прежнему великолепная фигура, тонкая талия, хорошие бедра – только грудь выросла.

«В соревновании с Джейн Рассел[99] – грудь с грудью – она выиграет за явным преимуществом». Шаса вслух рассмеялся, и Тара посмотрела на него.

– Грязный смех, – обвиняюще сказала она. – Не рассказывай, о чем подумал. Лучше давай еще раз послушаем твою речь.

Он повторил речь с соответствующими жестами; Тара иногда делала замечания касательно формы и содержания. «Здесь я бы сделала паузу подлиннее», или «добавь решительности и свирепости», или «я бы не стала здесь говорить об империи. Эта тема уже не в моде».

Тара по-прежнему водила машину очень быстро, и поездка скоро закончилась. У входа висели огромные портреты Шасы, зал на удивление оказался полон. Все сиденья были заняты, и с десяток молодых людей стояли сзади – они походили на студентов, и Шаса усомнился, что они достаточно взрослые, чтобы голосовать.

Местный партийный организатор с розеткой Объединенной партии в петлице представил Шасу как человека, не нуждающегося в представлении, и перечислил все, что сделал Шаса для избирателей за короткий срок с прошлых выборов.

Затем встал Шаса, высокий, элегантный, в темно-синем костюме, не слишком новом и не слишком модном, в белоснежной рубашке – только аферисты носят пестрые рубашки – с галстуком военно-воздушных сил, чтобы напомнить о своем военном прошлом. Повязка на глазу также свидетельствовала о том, чем он пожертвовал родине, а улыбка Шасы была обаятельной и искренней.

– Друзья мои, – начал он и больше ничего не смог сказать. Его голос заглушили топот, крики и свист. Шаса попытался превратить это в шутку, притворяясь, будто дирижирует шумом, но его улыбка становилась все более напряженной: шум не прекращался, напротив, с каждой минутой становился громче и злее. Наконец Шаса заговорил, надсаживаясь изо всех сил, чтобы перекрыть гвалт.

Их было примерно триста человек. Они заняли все последние ряды и не скрывали свою принадлежность к Националистической партии и поддержку ее кандидата, размахивая партийными флажками, на которых изображался перевитый ремнями пороховой рог, и выставляя плакаты с портретами красивого, серьезного Манфреда Деларея.