Рай для немцев - Пленков Олег Юрьевич - Страница 67

Без резких возражений против евгеники не обошлось и в Германии: в 1923 г. профессор Карл Бонхефер (отец Дитриха Бонхефера, известного деятеля антинацистского Сопротивления) выступил с резкой статьей, возражая против насильственной стерилизации людей, родившихся слепыми или глухими, идиотов, эпилептиков, преступников-рецидивистов и людей, имевших по крайней мере двоих внебрачных детей. Мюнхенский психиатр Освальд Бумке весьма точно заметил, что в дебатах о стерилизации речь идет прежде всего об арийцах и неарийцах, о долихоцефальных или брахицефальных головах, о нордической расе и неполноценных людях; но в этих сферах абсолютно ничего определенного нет, и ложные рецепты и неопределенные теории могут принести только вред. Бумке далее указывал, что в соответствии с этой логикой нужно убить не только всех душевнобольных и психопатов, но и инвалидов войны, безработных, пенсионеров и вдов, которые уже не способны рожать{527}.

Проблемы, связанные с евгеникой, коснулись Германии особенно остро и воспринимались частью общественности как подлежащие непременному разрешению. Причины этого, возможно, лежат в ожесточении немцев после Первой мировой войны, усугубленном позором Версальского договора и потрясениями кризиса 1929 г. После 1929 г. средств для проведения активной социальной политики не хватало, и все чаще раздавались голоса о необходимости превентивной стерилизации калек (чтобы воспрепятствовать их воспроизводству и таким образом сэкономить средства для поддержания здоровых людей, оказавшихся в нищете вследствие кризиса). В Германии был популярен тезис от том, что в войну действует негативный отбор, и погибают лучшие, а «неполноценные» процветают в тылу (при этом игнорировался тот факт, что в заключительной стадии Первой мировой войны в немецких психиатрических лечебницах и приютах для калек вследствие систематического недоедания погибло более 70 тысяч человек). Современная война с отравляющими газами и пулеметами привела к изменению моральных масштабов, чему соответствовало и поведение людей в тылу. Люди стали забывать, что обязанностью здорового и сильного является помощь слабому и больному, а не желание выжить за его счет{528}. Даже представители прогрессистов в Германии в 1914 г. высказывались за то, чтобы тратить дефицитные средства не на душевнобольных и калек, а на здоровых людей, которые могут принести стране пользу. Такая риторика немногим отличалась от нацистской. После войны наиболее радикальные публицисты стали призывать к преодолению «устаревшей» иудео-христианской морали и к возврату к первобытным и здоровым нравам спартанцев, которые убивали больных младенцев и беспомощных стариков.

Учитывая эти настроения, нацисты стали использовать все виды насильственного контроля над рождаемостью: стерилизацию, кастрацию, аборт, запрет брака; эти меры применялись к психическим и душевнобольным, калекам, алкоголикам, учащимся дефектологических школ, клиентам социальной помощи и благотворительности. Международный характер увлечения евгеникой никак не объясняет и не релятивирует масштабов систематической и злодейской политики нацистов в этом вопросе — эта политика вылилась не только в стерилизацию 400 тысяч людей, но и привела к убийству 200 тыс. человек в рамках программы эвтаназии. Хотя, наверное, во всех странах были и есть люди, верящие в необходимость убийства неизлечимо больных или калек, но генеральных решений, могущих привести к изменению морального климата в обществе, еще никто нигде не принимал; нацисты, впрочем, тоже не решились сделать это публично (что свидетельствует о том, настолько спорным и сомнительным такое решение казалось даже им), и действовали тайно.

Нацистские врачи-евгеники действовали не спонтанно, а на основе некоторой законодательной базы. 14 июля 1933 г. вышел «закон о предохранении от наследственных болезней подрастающего поколения» (Gesetz zur Verhutung erbkranken Nachwuchses); в §1 этого закона признавалась необходимость принудительной стерилизации наследственных больных. Решение о стерилизации мог принять врач или врачебная инстанция, и осуществлялась она помимо воли пациента. В Третьем Рейхе этот закон открыл серию действий против «неполноценных в расовом отношении» людей. Первоначально нацисты ограничились лишь «рейнскими бастардами» (детьми, родившимися от цветных в период оккупации французами и бельгийцами Рейнской зоны и Рура с 1919 по 1934 гг.), которых сразу насильственно стерилизовали{529}, а также наследственно душевнобольными и преступниками-рецидивистами. Это не встретило какого-либо общественного противодействия. Закон о стерилизации 1933 г. имел безусловно расово-политический характер, поскольку диагнозы, предписывавшие стерилизацию, касались самых неоднозначных феноменов человеческой жизни и болезней{530}. Ни один из диагнозов не был точно описан и научно определен. В алкоголизме, например, следовало доказать еще наследуемость или ненаследуемость. Чаще всего приводившиеся диагнозы «шизофрения» и «слабоумие» до сих пор весьма трудно определить; это, скорее, гипотезы, описывающие признаки болезни. Часто в практике стерилизации на первый план выходили немедицинские аспекты, например, «недостаточная жизнестойкость» (mangelnde Lebensbewahrung){531}. Даже гипотетический риск «плохой» наследственности от 10% до 90% считался достаточным для стерилизации. В 1934 г. некий врач из Ростока таким образом оправдывал стерилизацию: «Сегодня нельзя, как это делали в старину, просто убить неполноценных, которые отягчают жизнь нации. Поэтому для благополучия народа следует, по возможности, уменьшить их количество»{532}.

По подсчетам Гизель Бок, за весь период нацистской диктатуры был стерилизован 1% немецкого населения в возрасте от 16 до 50 лет{533}. По существу, начало стерилизации было первым прецедентом массовых убийств, ибо при стерилизации женщин существовал большой риск смертельного исхода. До начала войны в Германии было стерилизовано 350 тыс. мужчин и женщин. В 1935 г. закон о стерилизации был дополнен законом об абортах в евгенических целях. У женщин стерилизация проводилась путем опасной полостной операции (женщинам перевязывали трубы, а мужчинам удаляли семенники); по некоторым оценкам, в результате операций погибло около 5 тыс. женщин{534}. Одна немка из Франкфурта, чтобы избежать стерилизации, бежала за границу; другая объявила о готовности время, оставшееся до наступления климакса, провести в изоляции, а стоимость своего содержания предложила покрыть за счет пенсии в 58.20 рейхсмарок. Суд по наследственным заболеваниям и стерилизации (EOG — Erhgesundheitsobergericht) постановил даже, чтобы недостающую после перечисления пенсии сумму в 2.50 рейхсмарок выплачивало государство. Эта дама провела в лечебном заведении закрытого типа 3 года (с 1940 г. по 1943 г.); после наступления климакса она была отпущена на свободу{535}.

В основе нацистской расовой политики лежало 4 закона: «закон о предотвращении рождения потомства, имеющего наследственные болезни», «закон о предотвращении общественно опасного рецидивизма» (Gewohnheitsverbrecher), «закон об унификации системы здравоохранения» (все — 1934 г.) и «закон о необходимости прерывания беременности по причине наследственных болезней» (1935 г.). На основе первых двух законов было стерилизовано 350 тыс. человек — тексты законов позволяли толковать их все более расширительно, и к преступникам против морали стали причислять со временем так называемых «асоциальных элементов», то есть тунеядцев, бродяг, проституток, гомосексуалистов, сектантов и цыган. Всех их помещали в концлагеря или больницы.