Голод - Страйбер (Стрибер) Уитли - Страница 77

– Чувства?

– Я почти остановила процесс старения у Мафусаила. И тут как с неба сваливается эта... женщина, и характеристики ее крови сходны с теми, что были у Мафусаила перед самой его смертью. Единственное различие состоит в том, что она жива и прекрасно себя чувствует.

Сэм Раш появился в комнате. Том даже подпрыгнул, услышав за спиной его голос:

– Только не отпустите ее снова. Вы отвечаете за ее пребывание здесь – и спрашивать будут с вас.

– Очень хорошо, доктор. – Том вспомнил об отделении психиатрии, о здоровых охранниках, вооруженных только резиновыми дубинками. Он мысленно напомнил себе о необходимости поставить вооруженную охрану и у палаты Мириам.

– Пожалуйста, потише, мне надо сосредоточиться. Я собираюсь сделать флюорографический прогон черепа, если вас это интересует. – Рифкинд заговорил в интерком: – Миссис Блейлок, поверните голову направо, пожалуйста. – Руки забегали по кнопкам, включился флюороскоп. – Ненормальность, – заметил он сдавленным голосом. – Замечательная ненормальность! – И снова в интерком: – Пожалуйста, откройте рот. Спасибо. Закройте. Сделайте глоток. – Он чуть не прыгал от возбуждения. – Посмотрите на ее нижнюю челюсть! Джек, уменьши интенсивность, – сказал он остеологу, которого Том пригласил заранее. Он выключил флюороскоп. – Не хотелось бы, чтобы она стала светиться в темноте.

– Здесь множество серьезных отличий, – заговорил Джек Гибсон. Он был постоянным сотрудником-остеологом, прикрепленным к больнице, и приглашение участвовать в проекте, которым занимался элитарный исследовательский отдел, весьма польстило ему – угол нижней челюсти выражен значительно сильнее, да и вообще вся структура рассчитана на более мощные челюсти. Соответственно, более развиты и скуловые кости. Более значительный изгиб черепа. Конечно, мы еще будем измерять, но я бы сказал, что черепная коробка больше нормы процентов на двадцать, не меньше.

– То есть, вы хотите сказать, это не человеческий череп? – Том знал ответ, но на всякий случай решил подстраховаться. Если рождественские подарки уплывут от них, то лучше знать об этом заранее.

– Это гуманоид, несомненно. Думаю, какая-нибудь ветвь от приматов. Но вот можно ли ее считать человеком в строгом смысле слова?.. Нет. Хотя это совершенно полноценная структура, а не результат какого-либо процесса деформации.

Эта мысль со временем найдет свое отражение в статье, которую Сара уже начинала обдумывать, – в статье о Мириам; статья произведет фурор во всем научном мире, не говоря уже о мире обычном.

Голос Мириам затрещал по интеркому. Ей хотелось выбраться. Рифкинд сделал заключительную серию снимков черепа и шеи. Более детальные исследования они смогут провести и позже. Но начало уже было великолепным.

– Она, по-видимому, сердится, – заметил Том – Сара, попробуй ее успокоить. Мы же не хотим, чтобы она опять сбежала.

Сара вошла в рентгеновский кабинет.

– Мы закончили, Мириам, – сказала она успокоительным, как надеялся Том, голосом. – Вы можете теперь встать. – Ремни мог легко расстегнуть и сам пациент, но у Мириам это, по-видимому, не очень получалось. Том смотрел, как Сара ей помогает. Когда она приблизилась, он увидел, как Мириам смотрит на нее. Взгляд, пронизывающий до глубины души, и личный. Интимный. Чрезвычайно интимный. Сара приняла хорошо знакомую Тому позу. Она убрала руки за спину и склонила голову, как бы говоря: «Делай со мной все, что хочешь». Том неоднократно видел эту позу в спальне.

Губы Мириам зашевелились. Включив интерком, Том ухватил только последние слова: «...потребуется помощь».

– Что это было? – спросил Чарли Хэмфрис. Том качнул головой. Не ободряла ли Мириам Сару?

Том решил не оставлять их наедине даже на десять секунд. Какая-то гипнотическая сила исходила от Мириам Блейлок, и именно Сара стала жертвой этого. Мириам уже навязала Саре какие-то странные формы поведения, которые могут остаться у нее на всю жизнь. И никто не знает, что еще может произойти.

Он увидел, что Сара все еще возится с этими чертовыми ремнями. Он последовал за ней в рентгеновский кабинет.

Мириам просто гладила руку Сары. Но тем не менее это был самый теплый и ободряющий жест, который Сара вообще когда-либо в жизни ощущала. Она находилась так близко к ней, что чувствовала острую сладость дыхания Мириам.

– Я перелила вам кровь ради нас обоих, – очень тихо, едва шевеля губами, говорила Мириам. – Но вам потребуется помощь. – Затем она улыбнулась, и Саре захотелось рассмеяться из-за этой лучистой улыбки. Все ее существо, казалось, воспаряло ко все более и более высоким уровням, в то время как Мириам смотрела ей в глаза. Она словно ощущала чувства Мириам внутри себя, и чувства эти были полными любви, чистыми и добрыми. Осознав вдруг, в какой позе она стоит, Сара чуть не засмеялась. Она сложила руки и тряхнула головой, оторвав взгляд от глаз Мириам. Мириам встала со стола в тот момент, когда вошел Том.

Сара ощутила себя ангелом, который вдруг упал с каких-то неземных высот. Ей хотелось придушить Тома!

– Ваш доктор Рифкинд нарушил свое обещание, – сказала Мириам Тому. Очень вовремя, внимание Тома сразу переключилось с Сары на Мириам. Она была благодарна Мириам за ее чуткость.

– Какое обещание?

– Он сказал, что собирается «поджарить» меня, насколько я могу судить. Доза не была минимальной.

– Я не припоминаю.

– Я прочла это по его губам, доктор Хейвер, – она снова улыбнулась, весьма своенравно. И перешла в аппаратную. Том поплелся за ней, Сара – следом. Было что-то сверхъестественное в умении Мириам овладевать любой ситуацией. Сара даже позавидовала ей.

К их приходу атмосфера в аппаратной уже накалилась; Марти Рифкинд выглядел как наказанный ребенок, а Сэм Раш говорил голосом ровным и гладким, как поверхность зеркала:

– Никаких опасных тестов не будет, миссис Блейлок. Вы не подопытное животное. Никто в этом учреждении не желает вам причинять ни малейшего вреда. Я уверен, что говорю это от лица всего нашего персонала.

Сара снова вспомнила о той комнате, которая ждала Мириам на отделении психиатрии. Она подумала о бумагах на принудительное заключение, проходящих в данный момент необходимые инстанции. Она обнаружила, что не может думать о Мириам как о пленнице. А иначе о ней и нельзя было думать, или нельзя будет думать, если ее пленение будет одобрено вышестоящими инстанциями.