Помело для лысой красавицы - Стрельцова Маша - Страница 47

«Заткнись, а», — с досадой сказала я ему и стала получше следить да дорогой — я уже была близка к городу и трафик стал гораздо оживленнее.

«Юпитер, ты сердишься… », — коротко хохотнул голос на прощание.

А я с тоской думала о том, что мне абсолютно не хочется выманивать у Вишневского кольцо. Я не знала как я это сделаю, но сердце холодело от дурного предчувствия, что ему это не понравится.

В городе я заехала в маленький ресторанчик выпить кофе — желудок противно сжало, и я только сейчас вспомнила, что я себя, бедную, целый день не кормила. Между тем на город уже опустился вечер и в ресторанчике на столиках горели свечки, поставленные на пузатые бутылки.

— Кофе со сливками, и в нормальную кружку, а не в наперсток, — продиктовала я официантке. — И пирожных пару штучек не забудьте.

Народу было немного, в зале не зажигали люстры, и пламя свечей да косые полоски света из приоткрытых дверей выхватывали из сумрака фигурки официантов, гостей, рисуя причудливые тени.

Зажглась еще одна свечка, осветив на мгновение фигуру парня со спины, и сердце дало сбой. Парень же переставил подсвечник на край рояля и откинул крышку. Я с первых же нот угадала мелодию. «Лунная соната». Квинтэссенция нежности и печали. Когда ничего поправить нельзя, но и разлюбить — свыше сил.

Я не отрываясь глядела на руки музыканта, порхавшие над клавишами — неспешно, любовно оглаживающие их. Загорелые, темные кисти на фоне ослепительно белых манжет, выглядывающих из—под смокинга.

На темную челку, падавшую вниз.

На чеканный, медальный профиль, полускрытый сумраком.

— Димочка, — непроизвольно прошептала я.

Я ловила каждое движение, боясь вздохнуть и прогнать наваждение. Я синхронно наклоняла голову вслед за ним, любуясь и запрещая себе неверить . Сказки — они случаются. И он встанет, подойдет ко мне и обнимет, — сильно — сильно, словно пытаясь два кусочка пластилина слепить в один. И я скажу : «Любимый, где тебя так долго носило?» А он…

Музыкант закончил сонату и потянулся к нотам, лежащим сбоку. И свеча на одно долгое мгновение высветило его лицо.

Не Димкино.

Наваждение кончилось…

Мой отрешенный взгляд заметил кофе с пирожными около меня (и когда успели принести?), я встала, положила на стол деньги и пошла к выходу. Я шла, кое — как удерживая пелену слез в глазах, не дать им пролиться на людях.

«Димочка…», — беззвучно плакала я.

Любимый…

Больше у меня не было сомнений. Не было ни страха, ни упрека в моем сердце. Следовало поскорее закончить с делами.

Я села в машину и долго тупо смотрела на вечерний город за окном, пытаясь успокоиться. Потом смахнула слезы и поехала в студию ногтей, чтобы сделать себе потрясающий прозрачный маникюр со стразами и росписью. Я собиралась таким нехитрым приемом привлечь внимание Вишневского к украшающему правую руку кольцу. Мне не было его жалко больше. Мне неважно было, что он потом подумает.

Жить — это так утомительно.

Я хотела покоя.

Вечного покоя.

Я допускала мысль, что там, за гранью, не будет Димки. Однако я точно знала, что там не будет и проблем, навалившихся на меня. Мне двадцать восемь, совсем немного по сути, я еще маленькая и глупая, и не мне играть в эти взрослые игры. И я хотела одного — воткнуть совочек в песочницу завершающим жестом, и уйти от нее подальше.

Играйте дальше сами.

А я безумно устала жить.

— Где была? — тоном ревнивого мужа спросил Вишневский с порога, хмуро глядя из-под очков.

— Дела, — спокойно ответила я.

Он дал мне снять сапожки и куртку, после чего обнял и попытался поцеловать. Я едва заметно поморщилась.

— Ты чего? — слегка отодвинулся Вишневский и внимательно посмотрел мне в глаза.

— Я устала и хочу есть, — спокойно солгала я. Кстати не так уж и солгала. Но в любом случае я не желала его нежностей. Я желала от него только кольцо. Я хотела скорее закончить со всем этим и убраться к Димочке.

— Тогда беги в спальню, а я сейчас туда поесть принесу, хорошо?

«Надо же, позаботился!», — хмуро подумала я.

«Лучше бы кольцо отдал по-хорошему», — поддакнул голос.

— Ладно, — сказала я вслух.

В спальне я стащила с себя джинсы, блузку и натянула первую попавшуюся рубашку Вишневского. Получился этакий мини — халатик. После чего осмотрела комнату. Нет, тут кольцо он держать бы не стал. Хотя кто его знает, этот парень явно со странностями. На всякий случай я заглянула в прикроватные тумбочки, забитые журналами с голыми красотками, вытащила их, быстренько сложила аккуратной стопочкой и засунула обратно. Если что — скажу что убраться решила, пусть обрадуется, что я такая хозяйственная.

Кольца под журналами не было.

Я конечно не надеялась на успех, но, черт возьми, от такого лоха как Вишневский вполне можно ожидать, что он сунет кольцо под подушку.

Потемкин вон бриллианты в кармане халата носил вперемежку с семечками — так что это национальный обычай.

И я с чистой совестью перетряхнула кровать, сунулась в гардероб и мгновенно провернула операцию «Уборка» и там. Пусто.

Тогда я пошла в соседнюю комнату и остановилась в растерянности. Я с ужасом осматривала книжные стеллажи, занимавшие всю стену. Если бы я хотела в этом доме что — то спрятать — я бы не колеблясь засунула это за книги. Их было неисчислимое множество, и стояли они, плотно пригнанные друг к другу. Вишневский не поймет, если я начну их вытаскивать, протирать и ставить обратно, тут отмазка «Уборка» не прокатит.

Ну что ж, по-хорошему не вышло.

Я решительно повернулась и пошла на кухню.

— Классно смотришься в моей рубашке, — одобрил Вишневский. Он, оказывается, старательно делал бутерброды с сыром, чего еще от него ждать? Не утку же по—пекински.

Я налила в кружки чай, цапнула бутербродик и принялась рассеянно его жевать, держа мизинцем пластики сыра, так и норовившие соскользнуть и брякнуться на пол.