Вечная жизнь - Тирнан Кейт - Страница 27

Глава 11

— Ты надумала остаться? — мягкий вопрос Ривер заставил меня застыть над стопкой чистых кухонных полотенец, которые я складывала.

Я открыла рот, чтобы ответить: «Нет, извините, никак не могу», но не смогла произнести ни слова.

Конечно, здешняя жизнь совсем не походила на каникулы, но если подумать, я не могла бы сказать, что нахожусь в постоянной агонии или как-то очень страдаю. Зато в Бостоне и в Лондоне я как раз была в агонии и страдала. Там я чувствовала, что умираю — если уже не умерла.

Ничего подобного здесь я не испытывала. Конечно, я продолжала постоянно думать о том, как там Инки и ребята, чем занимаются, скучают ли по мне или думать забыли о моем существовании. У меня никогда не было привычки пропадать и объявляться без предупреждения, как теперь. Конечно, мне доводилось спешно удирать из города, оставив записку типа: «Встретимся в Константинополе», но на этот раз я впервые попробовала исчезнуть с лица земли. Как они к этому отнеслись?

Мне вдруг стало холодно, и я поежилась.

Моя жизнь полностью переменилась. Разве я не этого хотела? Каждое утро я просыпалась в такую рань, что видела, как холодные космы рассвета ползут по вершине дальнего холма. Я заправляла постель (то есть накидывала на нее одеяло), одевалась и спускалась вниз. Иногда мое имя значилось в списке тех, кто помогает готовить завтрак. Иногда мне приходилось делать что-нибудь другое, например, собирать яйца, подметать крыльцо или накрывать на стол.

Каждое мое утро было занято работой; чаще всего я трудилась в паре с кем-нибудь из учителей или кем-то из продвинутых студентов: Дайсукой, Чарльзом или Рейчел.

Иногда они задавали мне вопросы, на которые я пыталась отвечать, а иногда болтали всякий вздор, и только позже я поняла, что таким образом мне ненавязчиво преподавался Важный жизненный урок № 47 или типа этого.

Теперь я перезнакомилась со всеми здешними обитателями: я знала, как их зовут, откуда они родом и как долго живут здесь.

Ветхому Джесу в действительности оказалось всего сто семьдесят три года. Однако он побывал в гораздо худших передрягах, чем я, и это была его пятая попытка удержаться здесь. Никогда еще я не видела, чтобы такой молодой человек выглядел настолько дряхлым — у юного Джеса были седые косматые волосы, испещренный красными прожилками нос и морщинистое лицо старика. Во время последних каникул «на воле» он пьяным сел за руль мотоцикла и сбил пешехода. Никто не погиб, но, по словам Джеса, на его плечи лег многотонный груз вины. Ему нужно было как следует разобраться в своей жизни. Как и мне.

Рейчел чаще всего была ужасно серьезна, но порой могла рассмешить до колик. Когда она рассказывала о своих похождениях в двадцатые годы прошлого века, мы все держались за животы от смеха.

Анна, еще одна преподавательница, наряду с Ривер, Солисом и Эшер, была веселой, улыбчивой и постоянно куда-то спешила. И еще она умела лечить наложением рук: она то и дело дотрагивалась до моей руки, мимоходом клала ладони кому-нибудь на плечи или растирала спину Ривер.

В конце концов я научилась не вздрагивать от ее неожиданных прикосновений. Анне было триста четыре года, а свой юный вид она обычно объясняла «чистым образом жизни», причем остальные преподаватели на это обычно фыркали, а сама Анна прыскала со смеху.

Веселая семейка, одно слово.

Лоренцо и Чарльз были довольно милыми и интересными ребятами. Честно признаться, я не старалась узнать их получше, поскольку не собиралась здесь задерживаться, однако они нисколько меня не бесили и вообще были славные. Лоренцо в самом деле оказался итальянцем — эффектный, черноволосый и синеглазый, с очаровательным римским профилем, словно сошедшим с античной мозаики. Он был ужасно шумным, ужасно эмоциональным и бурно выражал все свои чувства.

Чарльз был родом из Ирландии и до сих пор, как и большинство из нас, сохранил едва заметный родной акцент, хотя последние двести лет безвыездно прожил на американском юге. У него были ярко-рыжие волосы, зеленые глаза и золотые веснушки, а еще он был гей. Чарльз ухитрялся выглядеть нарядным и аккуратным даже когда полол сорняки или доил коров.

Бринн, как я уже говорила, выглядела как топ-модель — высокая, стройная, изящная, с прелестным правильным личиком. Подобно Лоренцо, она была переполнена жизнью и напоминала роскошный оранжерейный цветок. Она была настолько цельной, что казалась человеком без комплексов — когда в печи вспыхивал огонь, Бринн невозмутимо засыпала его солью, ни на миг не прерывая историю, которую рассказывала.

Рейн... Рейн был Рейном.

Нелл по-прежнему источала дружелюбие и предупредительность, но я отлично видела, что это все фальшь, рассчитанная на публику. В первую очередь, на Рейна. Я давно вычислила, что эта Нелл была настоящим волком в модной шкурке, но, похоже, никто, кроме меня, об этом даже не догадывался. Более того, никто не замечал, что она просто помешалась на Рейне. Нелл была хитра, но не настолько, чтобы я ее не раскусила. Зато снаружи она казалась настоящей душечкой, состоящей из одних улыбок, трудолюбия, добродушия и готовности в любой миг броситься на помощь.

Но под этой маской я постоянно чувствовала ее тихую одержимость Рейном, который относился к ней как к избалованной комнатной собачке. Он считал, что они просто добрые друзья и соратники — потому что был тупым самовлюбленным болваном, ничего не видящим дальше собственного носа. А Нелл мечтала умчаться вместе с ним в светлый Тахти-рассвет, чтобы заполучить его целиком, навсегда. Не раз и не два я наблюдала, как она хитроумно перекраивает распорядок дня, чтобы они с Рейном оказались заняты одним и тем же делом и работали бок о бок. Она постоянно просила его помочь ей с учебой и оказывала ему тысячи мелких услуг, которые он даже не замечал.

Что касается меня, то так уж случилось, что люди либо искренне меня любят, либо столь же искренне ненавидят, и Нелл, похоже, склонялась к последним. Не могу сказать, чтобы она меня реально ненавидела, но всякий раз, когда она видела нас с Рейном работающими вместе, в ее глазах появлялось такое выражение, словно она с удовольствием превратила бы меня в камень. Если бы могла.

Потом я моргала, и все исчезало.

Это делало мою жизнь здесь немного интереснее.

Внезапно я вспомнила, что Ривер ждет моего ответа.

Честное слово, я хотела бы сказать ей: «Да! С радостью! О, да! Сердцем и душой я уже с вами и готова измениться!» Но это была неправда.

— Хмм, думаю, у меня хватит сил протянуть еще недельку, — вот и все, на что я оказалась способна.

Высказавшись, я напряглась, ожидая, что Ривер попросит меня уехать.

— Замечательно! — сказала она и поцеловала меня в щеку.

Я вдруг ужасно смутилась и зачем-то потрогала щеку в том месте, где она поцеловала.

— И вот еще что, — сказала Ривер, а я приподняла брови. — Тебе нужна другая одежда. — Она с нескрываемым любопытством оглядела мою комнату. — Нормальные джинсы и вельветки. Длинное и теплое нижнее белье. Носки. Теплые рубашки, шерстяные свитера, толстые перчатки. Удобные ботинки или кроссовки. Тапочки для дома. Какая-нибудь теплая одежда для сна, — она поддела носком ботинка мой чемодан. — У тебя тут есть что-нибудь такое?

Я подумала о разрозненных, не сочетающихся друг с другом, по большей части черных одежках, которые я наспех покидала в чемодан, о дорогих дизайнерских шмотках, за которыми я никогда не умела правильно ухаживать, о дешевых панковских футболках и совершенно неуместных здесь шелковых платьицах.

— Кажется, вы правы, — мрачно буркнула я. — Тем более что мне, по-видимому, придется много работать на улице.

— Да уж, — рассмеялась Ривер. — Скоро кто-нибудь из наших поедет в город и захватит тебя с собой.

На следующий день, поздним утром (то есть часов в девять по здешнему чокнутому распорядку) я подметала длинную парадную лестницу, пытаясь вспомнить слова какой-нибудь подходящей песенки из Диснеевского мультика про Золушку. И еще я думала о том, насколько сильно история Золушки, а вместе с ней и все другие сказки, изменились с течением веков — очистились, стали менее страшными, а многие даже обрели счастливые концы.