Крылья (СИ) - Славина Ирена - Страница 97

— Мне нужен Неофрон. Не подскажешь, где его найти? Его телефон вне зоны сети.

— Взял отпуск, так что понятия не имею, где он, — ровно ответила Ники и снова взялась за салат. — А зачем он тебе?

«Выяснить, как он нашёл Диомедею в Египте и всадить ему кулак в живот, если окажется не сильно разговорчивым...»

Но Неофрона я так и не нашёл. Его не было ни на тренировочной базе, ни в одном из заведений Уайдбека, и никто понятия не имел, куда он подевался.

***

Потянулись долгие, монотонные дни. Всё похожие один на другой, как две капли воды. Меня не покидало ощущение, что девушка с глазами цвета предгрозового неба вложила мне в грудную клетку бомбу замедленного действия, чью тяжесть я постоянно ощущал с момента нашего расставания. Каждое чёртово утро начиналось с мыслей о ней, каждый проклятый день заканчивался мыслями о ней, каждая невыносимая ночь не прибавляла ни сил, ни уверенности в том, что я всё сделал правильно. Наоборот, меня не покидали навязчивые мысли о том, что было бы, останься я там еще на день или хотя бы на несколько часов... Что бы она сказала, проснувшись и увидев, что я всё еще нахожусь в её комнате? Что бы я сказал ей? Сколько секунд ей потребовалось бы, чтобы убедить меня в том, что в моей жизни нет и не было ничего более важного, чем принадлежать ей?

Я пытался забыться в работе. Приезжал в госпиталь рано утром и уходил тогда, когда на парковке не оставалось никаких других машин, кроме моей. Потом ехал домой и остаток вечера просиживал за ноутбуком с запущенной программой слежения. Маячок каким-то непостижимым образом всё еще был на Лике. Она должна была давно выбросить этот клочок бумаги — ведь для неё это всего лишь клочок бумаги, на котором я когда-то нацарапал ей пару строк. Но она не только не выбросила его, но и стала носить с собой. Маячок перемещался по городу и я следил за ним, как зачарованный. Голос рассудка требовал, чтобы я исключил его из системы слежения и прекратил эту муку. Но, ей-богу, мне было проще отрубить себе руку, чем лишиться последней возможности видеть, что она каждую ночь возвращается домой и с ней всё в порядке. Меня сводила с ума мысль, что Лика снова может попасть в опасность. Что Вано мог быть не единственным ублюдком, у которого были претензии к её грёбаному брату, а значит — и к ней. Более того, ублюдками мне теперь казались все её потенциальные ухажеры. Теперь я узнал, что такое ревность. Когда Кор в деталях рассказывал мне об этом чувстве, я с трудом верил. Теперь же готов был сам передушить всех парней, реальных и воображаемых, которые подходят к ней ближе, чем на метр. И тем более тех, кто прикасается к ней. Этих я готов душить с особенным упоением...

Теперь я уже не пытался разобраться в том, чьи чувства переполняют меня — мои ли, или всё это остаточные реакции мозга Феликса. Теперь меня больше интересовало, как избавиться от этого «наследства», как перестать думать о ней, как унять в голове все эти голоса, на разные лады повторяющие её гладкое, холодное, блестящее, как лезвие ножа, имя. Еще никогда я не жаждал тишины[38] так сильно.

Альцедо обещал привезти новую партию Силентиума сразу же, как только та сойдёт с конвейера, и только это обещание держало меня на плаву.

***

Я открыл дверь, и в квартиру, источая аромат Miss Dior, держа металлический чемодан в одной руке и стаканчик дымящегося латте в другой, впорхнул Альцедо.

— Принес?

— Ты как нарк, который наконец выцепил дилера в переулке.

Он и представить не может, как близок к истине.

— Прижало? — спрашивает Альцедо, внимательно всматриваясь в моё лицо.

Вместо ответа я начинаю молча закатывать рубашку выше локтя. «Прижало», — это слово только очень приблизительно описывает то, что я чувствую; это слово — всего лишь жалкий намёк на истинное положение вещей. Альцедо швыряет в угол куртку, кладет на стол металлический бокс и откидывает крышку. Чемодан доверху забит ровными рядами ампул с красной жидкостью

— А теперь слушай сюда. Могут быть ощутимые побочные эффекты со стороны центральной нервной системы: самые вероятные — сонливость, головокружение, нечеткость зрения и головная боль.

— Ерунда, — говорю я, пересчитывая ампулы и прикидывая, на сколько дней хватит этого богатства.

— Это не всё. Нервозность, возбужденность или наоборот заторможенность, необычная усталость или слабость...

Я улыбаюсь. Этого добра у меня и так навалом. Альцедо достаёт из бокса ампулу, встряхивает её и продолжает:

— Это была лирика. А теперь то, что я своими глазами наблюдал у лабораторных животных на фоне приема Силентиумa: мозговые кровоизлияния, онемение конечностей, гепатит и отказ печени, массивные некрозы кожи, синдром Лайелла и... кома. Вероятность таких побочек незначительна, но всё же... Безмолвие может дорого стоить. Что думаешь?

— Открывай эту чертову ампулу.

Альцедо щурит глаза, суёт ампулу обратно в бокс и захлопывает крышку.

— Оке-е-ей, Крис, — он неторопливо тащится к бару, открывает дверцу, достает пару стаканов. — Что-то в горле пересохло...

Он плеснул себе Лафройга и, повертев стакан в руках добрых несколько минут, повернулся ко мне.

— Ты всё-таки подумай еще минуточку.

— Я уже подумал. Вскрывай ампулу.

Альцедо нервно ухмыльнулся, тряхнув кудрями.

— Я соврал про побочки.

— Что? — моргнул я.

— Только что я соврал про побочные эффекты, Крис, чёрт тебя дери. Хотел проверить, насколько всё серьезно. И судя по тому, что вероятность остаться без конечностей, печени и кожи тебя не пугает, я делаю вывод, что всё совсем дерьмово. Да? Что с тобой происходит?

— Налей мне тоже, — говорю я после долгой наэлектризованной паузы.

— Я надеюсь, ты не возьмешь пример с этой невротичной глупышки, которая теперь с большой натяжкой смахивает на нашу сестру, и не станешь играть в молчанку. По-моему, пора поговорить.

Альцедо протягивает мне стакан. «Хрен ты от меня сегодня отделаешься», — говорят его пронзительные, полные ослиного упрямства глаза.

— Ладно.

Чувствую лёгкое головокружение и катастрофическую усталость. Мне в самом деле стоит с кем-то поделиться всем этим. Альцедо пьет вискарь и выжидательно смотрит на меня.

***

— Помнишь я рассказал, как потерял контроль над телом? Это был не единственный раз. Был еще второй. И этот второй подкосил меня куда серьёзней, чем первый. Перед тем, как уехать, я накачал эту девушку успокоительным и снотворным: жаль было её психику после всего, что произошло, и я не хотел, чтобы она мешала мне уехать. Не хотел сопротивления и истерик. Хотел тихой безболезненной капитуляции. Оставить её так, чтобы она не испытала очередной эмоциональной перегрузки. Но на самом деле успокоительное нужно было колоть себе самому... Как только она оказалась рядом, в этом, черт бы его побрал, доме, в этой комнате, где каждая вещь дышала прошлым, справиться с бурей остаточных реакций не было никаких шансов. Все равно что попытаться совладать с машиной, разогнанной до двухсот миль в час. Она потянулась ко мне и — я потерял над собой контроль. Но не это было самым пугающим. Самым пугающим было то, что я не хотел владеть собой в этот момент. Доводы, принципы, убеждения, — всё это стало просто словами. И словами не более важными, чем самые невзрачные междометия. Мне хотелось просто держать её в своих руках и больше никогда не отпускать, мне хотелось обладать ею, мне хотелось взять у неё всё, что только можно взять, и отдать ей всё, что у меня есть. О небо, только чудо помогло мне остановиться. А потом бежал из этого дома, как от чумы. Как только она начала засыпать прямо на моих руках, я уложил её в постель, сел в машину и рванул подальше. Не столько от неё, сколько от самого себя. В страхе, что воспоминания Феликса снова возьмут надо мной верх. Я был уверен, что как только окажусь здесь, вдали от источника раздражения, — всё закончится. Но это тело словно взбесилось. Я не могу ни есть, ни спать. Душат остаточные реакции, одна убедительней другой, и сны, в каждом из которых — она, она, она... Я знаю, что такое безумие. Иногда вспоминаю кое-что о своей жизни на Тибете в теле чокнутого старика... Но то, что я испытываю сейчас, — это хуже, чем безумие. Я никогда не чувствовал ничего подобного. В Катрине было много черт, которые мне нравились, но это был просто набор черт, просто набор компонентов, который никак не складывался в наркотик, словно этой химической реакции не хватало какого-то стороннего компонента...