Дань псам (ЛП) - Эриксон Стивен - Страница 226

Второй заговорил первым: — Вот за эту сортирную дыру ты просишь нас сражаться, Худ? Мы попадем в пасть Хаоса. — Голова повернулась, глаза под маской вроде бы осматривали ободранных, скорчившихся в цепях тварей. — Кто они такие, чтобы мы умирали снова? Чтобы мы исчезли совсем? Жалкие развалины все до одного. Бесполезные дураки. Ба! Худ, ты просишь слишком многого.

Повелитель Смерти даже не взглянул на сегуле. — Ты передумал, Рыцарь?

— Нет, — сказал тот. — Просто жаловался. — Он выхватил два зазубренных, тронутых ржавчиной меча. — Ты знаешь меня лучше, чем я сам. Но как же я хочу достать Шкуродера! Упустить его таким вот образом… во имя Тирана, у меня желчь разливается.

— Вот почему, — ответил Худ, — не тебе вести Мертвых в бой.

— Что? Я Рыцарь Смерти! Ее треклятый костяной кулак! Я требую…

— Ох, да тише ты, Второй, — вздохнул Повелитель Смерти. — Тебя ждут иные задания — и, я уверен, ты не будешь разочарован. Искар Джарак, примешь команду у Рыцаря? Станешь острием копья, направленного в самое сердце врага?

Тот, к которому он обращался, выглядел обычным старым солдатом. Седая борода, шрамы, простая кольчуга; выцветший трехцветный плащ — серый, малиновый и черный по краям. Услышав слова Худа, он поглядел на Джагута. — Мы укрепим копье, — ответил он. — малазанами. На самом острие будут мои Сжигатели. Даждек на левом фланге, Балт с Седьмой и виканами — на правом. — Тут он повернулся в седле, отыскивая еще одного воина: — Брукхалиан и Серые Мечи пойдут справа от Балта.

Брукхалиан кивнул: — Сочту за честь, Искар Джарак.

— Скемар Ара, строй легионы Джакуруку слева от Даджека. Худ, выслушай меня. У нас есть копье, но из оставшихся многие почти бесполезны. Их воля ослабла за протекшие тысячелетия — они встанут перед врагом, но долго не выдержат.

— Да, — ответил Худ.

— Просто чтобы ты знал, — сказал Искар Джарак. — Просто чтобы ты знал.

— Теперь вернитесь с войскам, — приказал Худ. — Искар Джарак, пришли ко мне одноглазого Глашатая. А ты, Балт, отыщи моего Солдата, того, что прежде звали Боденом. Есть и другие битвы.

Драконус следил, как командиры уезжают. Только Второй остался рядом. Он снова вложил мечи.

Худ, — сказал бог, — что тут творится? Ты просишь мертвецов биться за нас? Они проиграют. Они получат забвение — и ничего иного. Им не победить, Худ. Гонящийся за Драгнипуром хаос неотвратим. Ты слышишь, что я тебе говорю?!

Рыцарь фыркнул: — Это ты не понимаешь, Старший. Он долго был Владыкой Павших, но прежде всего он Джагут. Ха! Вот тебе Повелители Последних Битв. Часовые Разрушенных Крепостей. Пожиратели Утраченных Надежд … ты, Старший, что снова и снова противостоял Тисте Анди и Тисте Эдур — ты, шагавший по пеплу самого Харкенаса — ты поймешь меня. Прокисшие Анди и склонные к самоубийству Эдур — они НИЧТО перед жалким безумием Джагутов!

Слушая эту тираду, Худ не отводил взора от повозки, он груды содрогающихся тел. А затем Владыка Смерти заговорил. — Я часто гадал, на что это похоже — Оплот, скрипящий на деревянных колесах. Да, убогое зрелище. Грубо сделано, топорно. — Он поглядел на Драконуса. Гнилая кожа завивалась над клыками. — А теперь РАЗВОРАЧИВАЙ ЕГО.

Глава 23

Выпучив побелевшие глаза, вол бежал, спасая жизнь. Телега подпрыгнула и задребезжала, встав на одно одичавшее колесо, когда покрытое пеной животное обогнуло угол и понеслось вдоль по улице.

Даже боги не смогли бы пробиться сквозь толстую броню черепа, внутрь, к тугому узлу ужаса в помраченном мозгу. Однажды пробудившись, страсть затуманивает весь окружающий мир, суживает до размеров тоннеля, и спасение светится в далеком, очень далеком конце. Но кто захотел бы посочувствовать волу? Ни человек, ни тем более бог с вечно вздернутой в насмешке бровью — ну зачем бы им обращать внимание на бездумно бегущую тварь?

Зверь есть зверь. Четырехногий, двуногий. Паника использует такое количество конечностей, какое мы можем предоставить. Паника поедет на повозке, паника загрохочет подкованными копытами. Паника вскарабкается на стены — ведь Псы один за другим проносятся мимо.

Ночной воздух смердит и смрад врывается в ноздри, словно терпящий бедствие корабль врезается в берег. Дым и кровь, желчь и моча. Но прежде всего кровь.

И еще крики. Они поднимались отовсюду, очень часто прерываясь на самой высоте или, еще хуже, становясь сдавленным хрипом. Даже матери редко слышат такие умоляющие крики. Кто может сказать, что вол в свое время не мычал призывно, видя сладостное вымя, нависшую над головой тушу, чуя вкусные запахи теплого молока? Увы, мамочка его давно уехала за поворот, возить телегу на небе — но даже сумей она вернуться на отчаянный зов дитяти, что смогла бы противопоставить Гончим Псам?

Нет, бежать придется самому. Каждому — поодиночке. Волу, коню, собаке, кошке, мышке и крысе, ящерице и гнусу. И людям всех сортов. Старым хромцам и старикам, которые до сегодняшней ночи не хромали. Женщинам всех возрастов, размеров и характеров, которые могли бы хромать, если бы это вызывало симпатию в мужчинах. Но если даже на крышах не спастись от бед, зачем нестись в телеге умопомрачающей паники? Не лучше ли упасть брюхом наземь, сдаваясь, не заботясь более о красоте одежд и прочих неприличных моменту приличиях? Пусть люди гадят в штаны — они и раньше плохо мылись.

Благородные бежали подло, падшие взлетали как на крыльях, воры отважничали, а громилы плакали и пускали слюни, стража ослепла от ужаса и никого не ловила, а воины неслись, лязгая зубами, щитами и мечами. Нищие глупцы оставались, чтобы защищать неимения свои. Шулеры плясали, а шлюхи шельмовали на бегу — а в Храме Теней прекрасные женственные служки с визгами разбегались с пути вопящего Мага, пустившего мула в галоп — прямиком через громадный алтарный зал, летят кадила в струях змеящегося дыма, во множестве выбрасывая горящие глаза угольков. За крупом атакующего мула крылатые обезьянки вопили и забрасывали комками соплей и кусками облепленного волосами помета каждую бегущую женщину, пока пауки кишели в давно пересохшем желобке для стека крови у подножия алтаря: настоящий ковер судорожно дергающихся лапок, блестящих брюшек, узорчатых спинок и круглых дальхонезских глаз, размноженных в сотнях сотен. Стоило ли удивляться, что, едва Маг и мул пересекли зал, двери в дальнем конце распахнулись словно по своей воле?

Едва Верховная Жрица — вышедшая из-за занавеса словно женщина, прерванная в разгар любовной игры, с натертым мужской щетиной подбородком, вздутыми губками, выскочившими из выреза грудями и взволновавшимися изгибами бледной плоти — погрузилась по щиколотки в гущу клубящегося, черного, полного яда и злобы ковра, как начала бешено плясать; но даже Могора впала в ступор от неожиданности и не решилась вонзить поросль зубов в столь сладкое мясо. А бхок’аралы набросились, загребая в лапы сочных пауков и хрусть — хрусть их челюстями, и если бы пауки могли кричать, то так и сделали бы, но они не могли и попросту сбежали в глубину желоба.