Дань псам (ЛП) - Эриксон Стивен - Страница 126

Маппо присел, покачался на широких ступнях, отыскивая равновесие. Он ждал, пока Мастер Квел кончит причитать, как ему больно. Трелль сочувствовал магу, ибо тот явно страдал — бледное лицо всё в поту, руки дрожат.

Труднее всего принять, когда кто-то соглашается на подобную работу, чреватую смертельным риском. Стоят ли того деньги? Он не понимал людей, согласных на такое.

Что в нашем мире имеет реальную ценность? Да и в любом мире? Дружба, дары сочувствия и любви. Честь. Готовность отдать жизнь ради ближнего. Ничего из этого не купить за деньги. Кажется, такая простая истина! Но он понимал: сама банальность истины питает презрительный цинизм и насмешку. Пока наносные чувства не смоет ужасающее, опустошающее вторжение в нашу жизнь личного горя, личной потери. Лишь в такой крайний миг маска насмешника исчезает, обнажив голую, неоспоримую истину.

Все подлинные истины банальны.

Но есть и другая истина. Он заплатил за поездку. Его монета принесла человеку боль. Неравный размен, и Маппо горюет по Мастеру Квелу, не отрицая своей вины. Ведь честь предполагает готовность, согласие взвешивать и измерять, находить правильный баланс, и держащая весы рука не должна дрожать.

Да, все они платят за нужды Маппо, все они оказались вовлеченными в странствие по садкам. Еще один груз на душе. Сможет ли он вынести…

Удивительный воин, что сидит рядом, пошевелился и заговорил: — Теперь я вижу, как Гильдия теряет множество дольщиков, Мастер Квел. Ради Бездны, бывают ли садки, по которым можно проехать спокойно?

Мастер Квел потер лицо. — Миры сопротивляются, Грантл. Мы подобны капле воды, падающей в котел с горячим маслом. Все, что я могу — не дать нам отлететь кверху. Маги способны проникать в избранные ими садки — и это непросто, это всегда игра ловкого убеждения. Или деликатного применения воли. Вам не захочется пробить дыру из одного Королевства в другое, потому что она скорее всего выйдет из-под контроля. Она может в одно мгновение пожрать мага. — Он поднял покрасневшие глаза. — Так не годится. — Показал слабой рукой на карету за их спинами. — Мы прибываем как оскорбление. Мы сами — оскорбление. Словно раскаленное копье, мы пронизываем миры, дико спешим по пути — и я должен убедиться, что все остающееся позади… э… успешно прижжено. Запаяно. Если у меня не получится, выброс силы помчится вслед, а ни один смертный не сможет долго ехать на гребне такой волны.

Чудная Наперстянка подала голос из-за спины Маппо: — Вы все должны быть Верховными Магами.

Мастер Квел кивнул, услышав ее мнение: — Признаюсь, что подобный способ перемещения начал меня тревожить. Думаю, мы раним все чертово мироздание. Заставляем вселенную… истекать кровью. О, всего лишь прокол здесь, прокол там — и неважно, что плоть реальности бьется в судорогах боли. Вот почему нет спокойных путей, Грантл. Обитатели любого из миров стремятся уничтожить нас.

— Вы сказали, что мы даже не добрались до врат Худа, — сказал полосатый мужчина. — И все же…

— Да. — Маг сплюнул на песок. — Мертвые больше не спят. Что за неразбериха.

— Найдите ближайший выход в земли нашего мира, — предложил Маппо. — Оттуда я пойду сам. Собственным путем…

— Мы соблюдем контакт, Трелль. Доставим тебя туда, куда тебе…

— Не ценой возможной гибели спутников. Я не смогу этого принять, мастер Квел.

— Деньги не возвращаем.

— Я и не требую.

Мастер Квел с трудом поднялся. — Увидим, что будет на следующем броске. А пока завтрак. Нет ничего лучше, когда тошнишь, а в кишках нет ничего, что можно вытошнить.

Грантл тоже встал. — Вы решили отыскать новый путь?

Квел скорчил гримасу: — Оглянись, Грантл. Все решили за нас.

Маппо поднялся, оставшись с Гранлом, а Квел похромал к своей команде, собравшейся у жаровни, которую вытащили из недр кареты.

Трелль поглядел на здешний клочок земли. — О чем это он?

Грантл пожал плечами. Улыбнулся, блеснув Маппо клыками. — Если уж гадать, Трелль, я думаю, что мы поплывем.

Чудная Наперстянка фыркнула: — Королевство Маэла. Вы двое думали, что Худ опасен?

В возрасте четырех лет Чудной Наперстянке дали дыхательную трубку и похоронили в торфе, и там она оставалась два дня и одну ночь. Возможно, она умерла. Почти все они умирали, однако душа оставалась в мертвом теле, в плену торфа, его темных, колдовских качеств. Так объясняли дело старые ведьмы. Дитя следует отдать торфу, этому нечистому союзу земли и воды; душа должна быть освобождена от плоти, в которой она обитает, ибо лишь тогда сможет душа странствовать, лишь тогда сможет душа свободно блуждать по царству грез.

Она сохранила мало воспоминаний о времени, проведенном в торфе. Может быть, она кричала, пыталась дергаться в панике. Веревки, связавшие ее — те, которыми ее вытащили на закате второго дня — оставили глубокие рубцы на запястьях и шее, и рубцы явно возникли не от осторожного, размеренного натяжения, когда ведьмы извлекали ее назад в мир. Ходят шепотки, что иногда таящиеся в торфе духи пытаются украсть детское тело, разместиться в нем. Ведьмы, сидящие на страже временной могилы, чувствуют, что веревки в их руках натягиваются — и начинаются борьба между ведьмами на поверхности болота и духами в его глубинах. Признают, что иногда ведьмы проигрывают, вытягивая лишь концы обгрызенных веревок, а дитя затягивает в вонючую глубь, и появляется оно только через год, в Ночь Пробужденных. Дети с сине-бурой кожей и дырами глазниц, с волосами оттенка ржавчины или крови, с длинными гладкими ногтями — они идут по болотам и напевают песню земли, сводящую человека с ума.

Приходили ли духи за ней? Ведьмы ведь не скажут. Рубцы на коже — следствие паники или чего-то иного? Она не знает.

Воспоминания о том времени были смутными и нутряными. Тяжесть на груди. Сочащийся холод. Вкус гнилой воды во рту, жжение в зажмуренных глазах. И звуки, которые она слышала — ужасные булькающие звуки, словно бы ток крови в жилах земли. Шлепки и хруст, треск, приближение… кого-то.

Говорят, что в сыром торфе нет воздуха. Что даже кожа не может дышать — а дыхание необходимо для любой жизни. Значит, она действительно должна была умереть.

С тех пор она может ночью, во сне, подниматься над плотью, незримо нависать над неподвижным телом. И смотреть в восхищении. Она воистину красива, как будто прежнее дитя приобрело иммунитет к старению. Такое качество заставляет мужчин жадно добиваться ее — не как подруги, но как добычи. Чем старше мужик, тем отчаяннее похоть.

Открыв это — насчет себя и мужиков, ее желающих — она сперва пришла в отчаяние. Зачем отдавать чудесное тело морщинистым, жалким тварям? Она не захочет. Никогда. Однако она нашла трудным сопротивляться алчным молодым охотникам. О да, она могла проклясть их, довести до крайности, отравить и смотреть, как они корчатся от смертельной боли — но подобные дела лишь вызывали жалость, жалость мягкую, не презрительную, и оставаться жестокой становилось еще труднее.

Решение нашлось в юных братьях Бревно. Им едва ли было за двадцать и ни один не годился в Волонтеры Мотта — по причинам, которыми она себя не затрудняла. И каждый впал в великую любовь.

Не имеет значения, что у них на двоих нет и одного мозга. Это же Бревна, яростно сражающиеся против магов и магии любого рода, рожденные с даром выживания самого бога-саламандры. Они защищали ее в таком числе битв, что и вообразить трудно; они защищают ее и от врагов, и от похотливых стариков.

Закончив восхищаться собственным телом, она обычно плыла туда, где они спали, и смотрела на вялые лица, на раззявленные рты, испускавшие визгливый храп, на струйки слюны и дерганье глазных яблок за веками. Ее щеночки. Ее боги-хранители. Ее кусачие псы.

Но сейчас, в тропической ночи, под взорами звезд, Чудная Наперстянка ощутила растущую тревогу. Авантюра с трайгаллами — ее причуда — оказалась опасной свыше всяких ожиданий. Она чуть не потеряла одного в Королевстве Худа. А потерять одного… это будет плохо. Второй сможет подобраться близко, а этого она не хочет. К тому же один страж куда менее эффективен, чем два.