Семейные трагедии Романовых. Трудный выбор - Сукина Людмила Борисовна - Страница 60

Руководитель тайной полиции в царствование Александра I Я. И. Санглен обвинял отца своего государя в принижении роли дворянства и расшатывании социальных устоев государства:

«Павел хотел сильнее укрепить самодержавие, но поступками своими подкапывал под оное. Отправляя, в первом гневе, в одной и той же кибитке генерала, купца, унтер-офицера и фельдъегеря, научил нас и народ слишком рано, что различие сословий ничтожно. Это был чистый подкоп, ибо без этого различия самодержавие удержаться не может. Он нам дан был слишком рано, или слишком поздно. Если бы он наследовал престол после Ивана Васильевича Грозного, мы благословляли бы его царствование…»

В глазах просвещенной части общества император выглядел тираном и душителем свободы. Указом 1800 года Павел учредил в Петербурге, Москве, портовых городах Риге и Одессе и на главной таможне цензурные комитеты. С целью пресечения возможного влияния французских революционных идей был полностью запрещен ввоз из Европы книг, газет, журналов и другой печатной продукции, включая ноты музыкальных произведений. В самой России было закрыто множество печатных изданий, опечатаны многие типографии. Это не могло не раздражать дворянскую интеллигенцию, практически лишенную всякой духовной пищи.

Уже с 1797 года недовольство императором охватывает все слои общества. Павел, уверенный в том, что подданные любят его и доверяют своему императору, велел повесить на дверях дворца ящик, куда каждый желающий мог положить письмо для него. Ключ от ящика он держал у себя. Но большинство писем содержало не восхваления его правлению и даже не жалобы на нерадивых чиновников, а оскорбления и хулу в его, Павла, адрес. Императору пришлось оставить эту затею, чтобы не травмировать лишний раз собственную психику.

Общество не могло в те времена сопротивляться глупости и странностям императорских решений и поступков, оно могло над ним только смеяться. С 1797 года стали распространяться эпиграммы на Павла, написанные разными авторами. Из уст в уста передавался стишок:

Другое четверостишие было уже прямой насмешкой над императором:

Сравнения Павла с его матерью Екатериной широко использовались сочинителями эпиграмм. Это не всегда прямое сопоставление личностей, но любые параллели были тогда понятны современникам. Так, в одном стихотворении их правления противопоставляются, как разные этапы строительства Исаакиевского собора, начатого еще при Екатерине II:

Сравнивали Павла и с императором Фридрихом Великим, которого он уважал и почитал почти так же, как и его отец:

Сочинителей и распространителей эпиграмм не останавливало даже то, что наказания за эти вещи были предельно жестокими. Ходили слухи, что автору стихотворения об Исаакиевском соборе капитан-лейтенанту Акимову вырезали язык.

Распространялась об императоре масса коротких прозаических рассказов, так называемых анекдотов. Теперь уже почти невозможно установить, что в них правда, а что – вымысел. Но тон большинства из них не оставляет сомнения в том, что современники готовы были поверить в любую, даже самую абсурдную информацию о государе, так как его реальные поступки часто превосходили странностью и чудачеством фантазию сочинителей анекдотов.

Недовольны были Павлом и члены его собственной семьи. Супруга императора, старшие сыновья и их жены делали вид, что покорны его власти, но в разговорах и переписке с близкими людьми они все чаще обнаруживали свое раздражение и недовольство. В 1797 году цесаревич Александр Павлович писал своему бывшему воспитателю Ф. С. Лагарпу:

«Вам известны различные злоупотребления, царившие при покойной императрице… Наконец, в минувшем ноябре она окончила свое земное поприще. Я не буду распространяться о всеобщей скорби и сожалениях, вызванных ее кончиною, и которые, к несчастию, усиливаются теперь ежедневно. Мой отец, по вступлению на престол, захотел преобразовать все решительно. Его первые шаги были блестящими, но последующие события не соответствовали им. Все сразу перевернуто вверх дном, и поэтому беспорядок, господствовавший в делах и без того в слишком сильной степени, лишь увеличился еще более… Я сам, обязанный подчиняться всем мелочам военной службы, теряю все свое время на выполнение обязанностей унтер-офицера, решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составляющим мое любимое времяпровождение; я сделался теперь самым несчастным человеком».

Павел I не только сам не умел быть счастливым, он не хотел сделать таковыми и других, самых близких людей. Мелочными придирками, регламентацией всего, включая форму дамских причесок и глубину декольте, он унижал своих домашних и придворных.

Но опытных вельмож и наследника Александра Павловича пугала еще и неимоверная агрессивность императора, желание утверждать внешнюю политику России исключительно военной силой. Историк Н. К. Шильдер писал, что такие представления о международных отношениях были у Павла, когда он был еще только наследником престола:

«Однажды Павел Петрович читал газеты: в кабинете императрицы и выходил из себя. “Что они все там толкуют! – воскликнул он. – Я тотчас бы все прекратил пушками”. Екатерина ответила сыну: “Vous etes une Bete feroce (Вы жестокая тварь (фр.). – Л. С.), или ты не понимаешь, что пушки не могут воевать с идеями? Если ты так будешь царствовать, то недолго продлиться твое царствование”».

Происходившая при Павле стремительная милитаризация внешней и внутренней политики страны, его ссоры с другими государствами были губительны для империи, которой необходимо было срочно искать сильных и надежных союзников, чтобы защитить себя от Франции, желавшей установить свое господство во всей Европе. Нужно было менять «лицо» императорского престола, чтобы завоевать доверие других европейских государей.

Императрица Мария Федоровна, которая при свекрови вела себя довольно скромно и старательно изображала мать семейства, увлеченную детьми и домашним хозяйством, попыталась уже на правах супруги главы государства вмешиваться в политические дела. Она была достаточно умна и сведуща в государственной сфере, чтобы заниматься политикой, но Павел стал подозревать, что жена хочет занять его место и править сама, как это делали его мать и бабка. Императрице пришлось быть осторожнее.

В 1798–1799 годах при дворе сформировался первый заговор против императора. Это был кружок умных и энергичных политиков-реформаторов, куда входили цесаревич Александр Павлович, его жена – великая княгиня Елизавета Алексеевна, польский аристократ Адам Чарторыйский, двоюродные братья Н. Н. Новосильцев и П. А. Строганов, принадлежавшие к одной из богатейших семей тогдашней России, племянник екатерининского канцлера В. П. Кочубей. На собраниях, законспирированных под светские мероприятия, они обсуждали политические дела в стране, состояние императорской власти. В отличие от гвардейских офицеров, составлявших некогда окружение будущей Екатерины II, молодые вельможи – товарищи цесаревича Александра, бывавшие за границей и сведущие в государственных делах Франции и Англии, не просто грезили переворотом и взятием власти, но и составляли проекты усовершенствования и реорганизации политической системы России. В этом кружке в 1797 году рассматривался секретный манифест А. Чарторыйского о возможном конституционном устройстве будущей власти, а в 1798 году – рассуждения А. А. Безбородко «О потребностях империи Российской».