Укротители моря - Стоквин Джулиан - Страница 76

Наступила тишина, затем донесся какой-то шум, и дверь отворилась. Том едва не рассмеялся, увидев помятую физиономию Ренци, однако вовремя сдержался. Он присел на стул рядом с кроватью.

– Могу ли я чем-нибудь помочь тебе? – спросил Кидд ровным голосом.

Ренци злобно взглянул на него, застонал и упал в кресло.

– Я конченый человек, понимаешь. Сейчас я тебе все расскажу, но сначала надо выпить.

Кидд выпрямился, насторожившись. Ренци протянул руку и взял кувшин с водой, стоявший на буфете. Он жадно глотал воду и выпил кувшин почти до дна, затем вытер рот тыльной стороной ладони и попытался ухмыльнуться.

– Ну что ж, признаюсь, я невольно попал в сети Венеры, стал игрушкой в руках Купидона. В общем, надо признаться, меня одурачили как последнего болвана.

– Неужели? – переспросил Кидд, старясь не выказывать излишней заинтересованности.

– Очаровательная нимфа, молодой побег на стволе светского общества, чье имя, вероятно, скоро будет известно в самых благородных местных семьях, вот кто она, кто отказала мне.

– И это… та самая женщина, что была с тобой на банкете? – в недоумении спросил Кидд.

– Нет, не она, – раздраженно ответил Ренци. – Это всего лишь первая девушка, подвернувшаяся под руку. Нет, я говорю о юной грации, исполненной очарования, о совершенном образце девственности и чистоты. Я повстречался с ней на рауте у адмирала. С тех пор я неоднократно появлялся вместе с ней на многих светских вечерах, блестящая собеседница. А потом, жалкий олух, не смевший подниматься так высоко, зачем я только попробовал искушать судьбу, я никак не ожидал, что буду отвергнут… – он умолк на полуслове и печально уставился в стену.

– И что дальше?

– Мне горько признаваться в этом, но она…

– Что она?

– По-видимому, эта юная леди, как бы мне поточнее выразиться? Она почитательница Сафо[25].

Заметив ничего не выражавший взгляд Кидда, Ренци пояснил:

– Это означает, что она предпочитает женское общество мужскому, причем во всех отношениях.

– Значит…

– Именно так. Для нее я был всего лишь игрушкой, своего рода рамкой для ее появления в свете. Короче, весьма назидательный случай.

– Николас, я…

– Но теперь, совершенно точно, все это в прошлом, – уныло заключил Ренци.

Кидд помолчал. Ему стало понятны отчаяние и отчужденность его друга, было ясно и то, что Ренци не нуждался ни в утешении, ни в жалости.

Ренци тяжко вздохнул, затем чуть подался вперед и сказал:

– Ладно, давай лучше поговорим о твоей метаморфозе.

– О моей?.. – осторожно переспросил Кидд.

– Ты, кажется, не полностью отдаешь себе отчет в случившемся. Здесь я подразумеваю не только твое появление на банкете вместе с мадам Терезой, – Ренци покачал головой и закрыл на минуту глаза. – Учти, твое решение привести на банкет Жюли выглядит очень хитрым притворством, стремлением привлечь внимание не только всего общества, но и самого принца Эдварда к своей особе. Очень удачный ход, ты взбудоражил весь Галифакс.

– Теперь везде только и говорят о том, какой ты искусный актер и светский лицедей. Разумеется, знакомство с тобой будет лестно для каждого. Спорим, на следующей неделе ты получишь больше приглашений, нежели ты в состоянии будешь принять в течение года.

– Но я не…

– Позволь мне закончить. Все достаточно тривиально: это все пустяки, чепуха, скрывающие подлинный смысл, – Ренци сделал опять глоток из кувшина, затем, взглянув прямо в глаза Кидду, продолжил: – Том, дружище, вежливость, любезные манеры, как формы общения в светском обществе, очень важны, это еще отмечал Джон Локк. Несмотря на это, они всегда уступают место настоящей личности, характеру.

Все-таки, in vino Veritas. А я был неправ. Полностью признаюсь в этом. Ты настоящий, в подлинном смысле слова, человек, обладающий непреклонной волей и репутацией, которая будет только укрепляться. Тебе совсем не нужны излишняя манерность и мои наставления. Больше не волнуйся насчет того, что ты не можешь поддерживать пустую болтовню о сезоне или охоте на лисиц, ибо в тебе заложена такая самобытная, такая сильная личность, которая, я не побоюсь сказать, выше всякой светской болтовни.

Мой дорогой друг, ступай смело вперед и дерзай. Знай, что ты с честью выдержишь сравнение с любым джентльменом по части остроумия или любезности, или доброго имени. Наконец ты займешь полагающееся тебе место в свете. – Ренци закрыл глаза: – А сейчас оставь меня, дай мне забыться в тишине и покое.

Кидд бесшумно встал и на цыпочках вышел из номера.

Ренци оказался прав. В следующие дни приглашения посыпались словно из рога изобилия. Между прочим, к нему даже подошел сам капитан Хоугтон и пробурчал то ли просьбу, то ли требование: он приглашается вместе с ним на праздничный вечер к могущественному генерал-прокурору Юньяку. Тот имел четырех дочерей, которые звали отца просто Кунард. К счастью, у Кидда этот вечер был более или менее свободен.

Ренци оказался прав и в другом. В кают-компании продолжали по-прежнему беседовать о загородных поместьях и увеселительных садах Воксхолла[26], но как только Кидд в свою очередь начинал рассуждать о новом американском флоте или кратко упоминал о тех или иных сигналах, его почтительно выслушивали и даже посмеивались над его шутками, когда полагалось смеяться.

От всего этого у Тома едва не кружилась голова, он больше не конфузился, не смущался, а вел себя расковано и непринужденно. Теперь он был не подвластен дьявольским наущениям о своей якобы неполноценности, не боялся, что его считают деревенским увальнем, тупоголовым офицером, выбившимся из матросов. Он больше не раздражался и не боялся, что уронит свое достоинство в любом обществе.

– Николас, ты свободен сегодня вечером? Я с огромным удовольствием пообедал бы вместе с тобой у Понтиака часов в семь?

Кидд был настроен решительно, желая во что бы то ни стало ободрить своего друга.

– Не хочешь ли еще запеченных жаворонков, их здесь готовят по-особенному. Надеюсь, лафит понравился тебе, – волнуясь, говорил Том.

Он наполнил до краев разными яствами тарелку Ренци и настойчиво подливал ему вино в бокал. Ренци был необычайно молчалив, Том отнес это на счет его недавней неудачи. Прошло еще не меньше часа, пока Ренци наконец не начал говорить.

– Вот те выводы, которые я вынужден был сделать, Томас, учитывая всю нашу многолетнюю дружбу. – Он говорил осторожно, взвешивая каждое слово. – Язвительный наблюдатель, наверное, не преминул бы заметить, что в нашу бытность на нижней палубе мы жить не могли друг без друга. Я… если говорить на моем языке ссыльного, там был только один человек, который своим живым умом, добродушием и легким нравом облегчал мое существование… ты… Мои философские подшучивания, а также умствования и рассуждения помогали тебе подняться немного выше над окружавшей нас средой. Тот же самый наблюдатель мог бы, и совершенно справедливо, указать, что все трудности преодолены. Ты преуспел, хорошо усвоив как любезные манеры, так и основы мореплавания, так что надобность во мне, увы, отпала.

Кидд не опустил, а с силой стукнул дном стакана о стол.

– Перестань молоть чушь, Николас! – Том увидел, как поблескивают от влаги глаза его друга, видимо, ему нелегко давались сказанные им слова.

– А я, – с усилием продолжил Ренци, – я предпочитал компанию горячих спорщиков, общество равных себе по происхождению, сливки светского общества. Но мне стало горько и больно, что я самым бессовестным образом пренебрегал нашей дружбой, и все ради чего-то незначительного и мимолетного. Неужели пришел конец нашей дружбе? Логика – суровая учительница, согласно ей, когда отпадает необходимость, то люди неминуемо расходятся в разные стороны, каждый идет своим путем…

– Чума возьми тебя вместе с твоей логикой! – с горечью воскликнул Кидд. – Никакой ты не философ, а скорее запутавшийся, меднолобый болван! Неужели ты считаешь, что мне больше не нужна твоя дружба, не нужно больше делиться с тобой земными радостями и горестями? Почему нельзя наслаждаться всем этим, пока мы живы? Давай поднимем стаканы, Николас, и осушим их за нашу дружбу!