Черная тропа - Ларссон Оса - Страница 45

Инну это нисколько не беспокоит. Маури смотрит на нее и думает, что она сама как рождественский подарок. Улыбка и блеск в глазах всегда наводят на мысль, что внутри — неожиданный сюрприз.

— Это Экке, — представляет она своего спутника и нежно прижимается к его плечу.

До чего нелепы все эти ласкательные прозвища среди дворянства и прочих высших слоев. Ноппе, Боббо или Гуггу. Инну на самом деле зовут Гонорина. Вильям всегда превращается в Вилле, а Вальтер — в Валле.

Мужчина протягивает свою старческую руку, покрытую пигментными пятнами, из недр своего дорогого, но уже несколько потрепанного шерстяного пальто. Маури противно ее пожимать. Он подавляет в себе инстинктивное желание осмотреть свою руку, чтобы узнать, не запачкалась ли она.

— Не понимаю, — говорит он, когда они с Дидди уже распрощались с Инной и ее спутником. — Так это и есть Экке?

Инна не раз упоминала о нем. Она не может пойти с ними, потому что они с Экке едут на дачу, они с Экке посмотрели такой-то и такой-то фильм… Маури представлял себе роскошного молодого парня с зачесанными назад светлыми волосами. Иногда у него возникала мысль, что Экке женат — раз они никогда с ним не встречаются, а Инна в основном отмалчивается. Впрочем, она никогда не распространяется о своих бойфрендах. Маури подозревал, что ее мужчины старше их и, по мнению Инны, у них нет ничего общего с ее братцем и Маури — мелюзгой, которая до сих пор ходит в школу. Но чтобы настолько старше!

Поскольку Дидди не отвечает, Маури продолжает:

— Он же старик! Что она в нем нашла?

Тут Дидди произносит легким тоном, но Маури чувствует, как тот держится за свою беззаботность, которая готова выскользнуть у него из рук, цепляется за нее изо всех сил, поскольку больше у него ничего нет:

— До чего же ты все-таки наивен!

Они стоят на тротуаре перед «Рич», посреди этой рождественской открытки. Дидди бросает свою сигарету в снег и не сводит глаз с Маури.

«Сейчас он меня поцелует», — думает Маури и не успевает понять, пугает его эта мысль или нет, как мгновение уже утекло прочь.

Другой день. Тоже зима. Так же метет снег. И у Инны есть хороший друг, как она его называет. Хотя это уже кто-то другой. С Экке она давным-давно рассталась. С новым мужчиной она собирается на Нобелевский банкет, и Дидди решает, что они с Маури должны зайти к ней в ее однокомнатную квартирку на Линейгатан и помочь застегнуть молнию на платье.

Девушка выглядит совершенно потрясающе, когда открывает им дверь. Ярко-красное платье до полу и губы, подведенные помадой того же цвета.

— Нормально? — спрашивает она.

Но Маури не в состоянии ответить. Тут он узнает, что означает выражение «лишиться дара речи». Помахав в воздухе бутылкой шампанского, он исчезает в крошечной кухоньке, чтобы скрыть свои чувства и взять бокалы.

Когда он возвращается, Инна сидит за маленьким столиком и накладывает тени. Дидди стоит позади. Он склонился над ней, опираясь одной рукой о крышку стола. Вторая рука заползла Инне под платье и гладит ее грудь. Оба смотрят на Маури и ожидают его реакции. Дидди незаметно приподнимает одну бровь, но не убирает руку.

Инна улыбается, словно речь идет о безобидной шутке.

Маури и бровью не ведет. Три секунды он стоит неподвижно, стопроцентно контролируя все мышцы лица. Когда три секунды проходят, он приподнимает брови, изобразив на лице неописуемую декадентскую мину в стиле Оскара Уайлда, и говорит:

— Мальчик мой, раз у тебя одна рука свободна, у меня найдется для тебя бокал. Выпьем!

Они улыбаются. Маури и вправду один из них. И они пьют из ее фамильных бокалов для шампанского.

Эбба Каллис и Ульрика Ваттранг встретились на лужайке перед усадьбой Регла. Эбба подняла глаза на окно спальни Маури. Занавеска в окне чуть заметно качнулась.

— Тебе удалось связаться с Дидди? — спросила Эбба.

Ульрика Ваттранг покачала головой.

— Я так волнуюсь, — проговорила она. — Не могу спать. Вчера мне пришлось принять таблетку снотворного. Хотя сейчас я не хочу ничего принимать, пока кормлю грудью.

— Он скоро проявится, — сказала Эбба механически.

Из-под густых ресниц Ульрики выскользнула слеза. Она горько покачала головой.

«Боже, как я устала от всего этого, — подумала Эбба. — Как я устала от ее слез».

— Не забывай, что у него сейчас очень тяжелый период, — проговорила она с заботой в голосе. «Как и у всех нас», — жестко подумала женщина.

Несколько раз за последние полгода Ульрика приходила к ней выплакаться: «Он избегает меня, отворачивается, я даже не знаю, где он и чем занят, я пытаюсь спросить: неужели ему наплевать на Филиппа? Но он только…» Иногда она так крепко сжимала младенца, что он просыпался и плакал, и Эббе приходилось носить его на руках.

Эхнатон приставил морду к ее затылку и подул так, что все волосы разлетелись. Ульрика засмеялась сквозь слезы.

— Мне кажется, он влюблен в тебя, — сказала она.

«Да, именно так, — подумала Эбба, покосившись на окно Маури. — Лошади меня любят».

Этого жеребца она купила за сущие гроши, учитывая его родословную, поскольку ехать на нем было все равно, что оседлать самого дьявола. Она помнила, с каким отчаянием наблюдала, когда его выводили из транспортировочного вагончика. Расширенные ноздри, вращающиеся глаза на этой прекрасной черной морде. Задние ноги, от которых надо было держаться подальше. Его с трудом удерживали трое мужчин.

— Удачи! — со смехом сказали мужчины, когда им удалось, наконец, поставить его в загон и они спокойно уехали, чтобы продолжить празднование Рождества. Жеребец стоял и вращал глазами.

Эбба не стала укрощать его хлыстом и сурово держать в узде. Вместо этого они стали вместе выгонять из него дьявола. Она давала ему бегать и прыгать, далеко и высоко. Надев защитный жилет, она подгоняла жеребца, вместо того, чтобы сдерживать его. Они возвращались с прогулки грязные по уши. Одна из девушек, помогавших Эббе на конюшне, расхохоталась, когда увидела их. Эхнатон стоял в загоне на дрожащих от усталости ногах. Эбба помыла его теплой водой. Он фыркнул от удовольствия и вдруг прижался к ней лбом.

Теперь у Эббы было двенадцать лошадей. Она покупала молодых жеребцов и безнадежные случаи и объезжала их. Со временем женщина планировала начать сама их разводить. Маури только посмеивался и говорил, что она покупает больше, чем продает. А Эбба добросовестно исполняла роль жены богатого человека, имеющей два дорогостоящих увлечения — племенные лошади и уличные собаки.

— Регла твоя, — сказал ей Маури, когда они поженились.

Это было задумано в качестве компенсации и страховки, поскольку фирмой «Каллис Майнинг» он владел единолично.

Однако деньги на покупку и реставрацию Реглы он взял в кредит, да так его и не выплатил.

Если она решит уйти от Маури, ей придется покинуть Реглу. Реглу, где у нее лошади, собаки, ее домашний персонал, соседи, вся ее жизнь.

Эбба сделала выбор. Улыбалась и принимала Маури, когда он приезжал в свою собственную семью, как в гости. Она сообщала ему новости об учебе и увлечениях сыновей. Без единого слова взяла на себя организацию похорон Инны.

«Я похожа на него, — подумала Эбба, глядя на своего коня. — Мы порабощены. Свобода невозможна. Если доводить себя до полного изнеможения, то есть шанс не сойти с ума».

И в тот момент, когда она об том подумала, на лужайке появилась Эстер, которая бежала, высоко поднимая колени.

В обеденное время в четверг Анна-Мария отперла дверь своего дома и сказала: «Привет, мой дорогой домик!» Сердце ее порадовалось, когда она увидела, что в кухне прибрано после завтрака и даже стол протерт.

Она положила в тарелку кукурузные хлопья, налила молока, намазала себе бутерброд с паштетом и набрала номер судмедэксперта Ларса Похьянена.

— Ну что? — спросила она, не представляясь, едва он снял трубку.

На другом конце раздался такой звук, словно ворона застряла в трубе дымохода. Надо было знать Ларса Похьянена, чтобы понять, что он просто засмеялся.