Черная тропа - Ларссон Оса - Страница 23

Ребекка делала все от нее зависящее, когда работала с Монсом. Каждое утро надевала на себя смирительную рубашку, намордник и строгий ошейник, чтобы случайно не выдать себя. Застывала, прячась в этой неподвижности. Разговаривала с ним только по необходимости. Общалась при помощи записок и электронной почты, хотя сидела за стенкой. Смотрела в окно, когда он обращался к ней. Но работала на него не на страх, а на совесть. Наверное, лучшего заместителя у него никогда не было.

«Как преданная собачка», — подумала она теперь.

Надо бы ответить на его послание. Ребекка тут же написала ответ, но стерла его. Потом ситуация еще более усложнилась. Написать хоть одну букву оказалось тяжелее, чем подняться в гору. Она формулировала и так, и эдак. И все получалось как-то неуклюже.

Что сказала бы о нем бабушка? Наверное, ей он показался бы мальчишкой. И это правда. У папы был охотничий пес, который все время играл, не переставая. Он так и не стал взрослой собакой, убегал в лес и приносил папе палки. В конце концов, его застрелили. Для нерадивой собаки в доме места не было.

Бабушка наверняка обратила бы внимание на белые руки Монса. Она не сказала бы ни слова, но о многом подумала бы. Болтовня вместо настоящей работы. Тренажеры в спортивном зале. Ребекка до сих пор помнила двухдневное судебное заседание, на котором он все время постанывал, поскольку накануне перевернулся в шхерах на своем буере и весь был покрыт синяками.

Он так не похож на папу и других мужчин из их деревни.

Перед глазами у нее возникала картина — папа и дядя Аффе, сидящие на кухне у бабушки. Они пьют пиво. Дядя Аффе отрезает своей собаке Фрейе большие куски колбасы. Держит кусок колбасы у нее перед носом и спрашивает: «Покажи, как делают девушки в Стокгольме?» И Фрейя ложится на спину, задрав ноги.

Ребекке нравятся их руки, привыкшие ко всякой работе. Кончики пальцев шершавые и почерневшие от грязи, с которой не справится ни одно мыло. Всегда найдется какая-нибудь машина, в которой надо покопаться.

Девочке всегда разрешается сидеть на коленях у папы. И она может сидеть столько, сколько захочет. С мамой шансы пятьдесят на пятьдесят. «Ох, ты такая тяжелая», — говорит она. Или: «Дай мне спокойно допить кофе!»

От папы пахнет потом, хлопчатобумажной одеждой и моторным маслом. Она прижимается носом к щетине на его шее. Лицо у него всегда загорелое — и шея, и руки. А тело белое, как бумага. Он никогда не подставляет его солнцу. Мужчины в деревне не загорают, это занятие для женщин. Случается, что тетушки лежат в шезлонгах. Или полют грядки в купальниках.

Иногда папа ложится на траву, чтобы отдохнуть, подложив одну руку под голову и накрыв лицо кепкой. Хуторянин Мартинссон. Это право и привилегия каждого мужчины — иногда улечься на траву и отдохнуть на собственном хуторе. Папа работает как зверь. Работает на лесозаготовительной машине даже по ночам, чтобы оправдать большие вложения. Делает всю мужскую работу на хуторе. Иногда подрабатывает в городе, помогая сгибать трубы, когда работы в лесу недостаточно.

Но иногда он позволяет себе прилечь. Зимой — на кухонном диване. Летом — вот так, посреди участка. Пес Юсси обычно приходит и ложится рядом. А вскоре на другой руке пристраивается Ребекка. Солнце греет. Сильно пахнет аптечная ромашка, выросшая на бедной песчаной почве. Обычно такие пахучие растения здесь редкость. Нужно подойти совсем близко, чтобы что-либо почувствовать.

Бабушку Ребекка никогда не видела лежащей на траве. Она никогда не отдыхает. Да ей и не пришло бы в голову улечься вот так, на траве перед домом. Люди подумали бы, что она сошла с ума. Или попросту умерла.

Нет, для бабушки Монс был бы белой вороной. Стокгольмец, который не умеет разобрать мотор, вытянуть невод или хотя бы накосить сена. К тому же состоятельный. Жена дяди Аффе Инга-Бритт разнервничалась бы и накрыла стол скатертью с льняными салфетками. И все задумались бы, глядя на Ребекку, — с нами она или же нет?

Впрочем, они ломают над этим голову уже сейчас. Ей все время приходится доказывать, что она не изменилась. Люди все время говорят: «У нас тут все по-простому, ты к другому привыкла». И ей приходится особенно усердно хвалить еду, говорить, что она так давно не ела окуня — как вкусно! Остальные едят себе спокойно, молча. И все равно становится очевидно, что она приобрела столичные фасоны — слишком много нахваливает.

В папе была некая весомость, которой нет у Монса. Нельзя сказать «глубина», ведь Монс не поверхностный человек. Однако ему никогда не приходилось заботиться о хлебе насущном, тревожиться по поводу того, будет ли достаточно работы, чтобы погасить ссуду, взятую на покупку лесозаготовительной машины. Есть разница и еще кое в чем, не связанная с практическими заботами, — налет вселенской печали.

«Эта печаль, — подумала Ребекка. — Не она ли заставила папу с такой силой ухватиться за маму? Могу представить себе, как она вошла в его жизнь со смехом и легкостью, потому что в благоприятные периоды она бывала легка, как ветер. Думаю, отец ухватился за нее обеими руками. Просто вцепился. И маме это тоже наверняка нравилось, хотя и недолго. Ей показалось, что это как раз то, что ей нужно, — спокойствие и защищенность в его объятиях. А потом она ускользнула и понеслась дальше, как нетерпеливая кошка… А я сама? — Она не сводила глаз с сообщения от Монса. — Может быть, мне тоже надо найти себе человека вроде папы, но, в отличие от мамы, держаться за него?»

Влюбленное сердце неукротимо. На поверхности можно скрывать свои чувства, но внутри оно правит всем. Голова полностью меняет стиль деятельности, отказывается рассуждать логически или принимать разумные решения, вместо этого она занята созданием образов — патетических, сентиментальных, романтических, порнографических. Весь спектр сомнительных удовольствий.

Ребекка Мартинссон обращается к Богу с тщетной молитвой: «Господи, храни меня от страсти!»

Но молитва уже опоздала. Ребекка пишет:

Затем она меняет Р на «Ребекка». Затем переделывает обратно. Сообщение получилось по-идиотски краткое и простое. Затем Ребекка отправляет его и тут же снова открывает, чтобы проверить, что она написала. После этого не находит себе места и бесцельно перекладывает туда-сюда бумаги.

— Если вы не возражаете, я включу диктофон, — сказала Анна-Мария.

Она сидела с Маури Каллисом в помещении для допросов.

Он пояснил, что у него мало времени: скоро ему пора лететь обратно. Поэтому они решили, что Свен-Эрик побеседует с Дидди Ваттрангом, а Анна-Мария — с Маури Каллисом.

Начальник службы безопасности болтался в коридоре с Фредом Ульссоном и Томми Рантакюрё.

— Разумеется, не возражаю, — ответил Маури. — При каких обстоятельствах она умерла?

— На нынешнем этапе преждевременно вдаваться в детали по поводу убийства.

— Ее убили?

— Да, умышленно или непредумышленно… во всяком случае, это сделал кто-то другой. Она была директором по информации. Что это означает на практике?

— Это всего лишь название. Она занималась самыми разными вопросами во всей группе компаний. Но, действительно, именно у нее лучше всего получалось поддерживать контакты со СМИ и продвигать наш товарный знак. В общем и целом она прекрасно умела обходиться с людьми: со структурами власти, владельцами земли, инвесторами, с кем угодно.

— Почему? Каким образом ей это удавалось?

— Она была таким человеком, которому все хотели понравиться. Все стремились пойти ей навстречу. Ее брат такой же, хотя сейчас он слишком…

Каллис сделал легкое движение рукой.

— Вы, наверное, близко с ней общались — ведь она, фактически жила у вас?

— Ну, Регла — это огромное поместье, в котором несколько домов и строений. Нас там проживает много: я со своей семьей, Дидди с женой и ребенком, моя единоутробная сестра, несколько сотрудников.