Криптономикон, часть 2 - Стивенсон Нил Таун - Страница 58

В вопросах же практических бабушка была совершенно беспомощна, надо полагать, изначально. Пока она еще могла водить, то разъезжала по Уитмену в «линкольн-континентале» 1965 года, последнем автомобиле, который ее муж незадолго до своей безвременной кончины приобрел у местной фирмы «Патерсон линкольн-меркьюри». Машина весила примерно две с половиной тонны, а движущихся частей имела больше, чем полная силосная башня швейцарских часов. Всякий раз, приезжая в гости, кто-нибудь из отпрысков мужского пола прокрадывался в гараж, чтобы вытащить измерительный щуп и убедиться, что двигатель непостижимым образом полон чистого, янтарного машинного масла. Как выяснилось, ее покойный муж призвал к своему смертному одру всех здравствующих мужчин рода Патерсон, начиная с прадеда и кончая правнуками, и заключил с ними своего рода пакт: если давление в «линкольне» упадет ниже указанного или техобслуживание еще в чем-нибудь подкачает, они мало что попадут в ад — черти, как в «Фаусте» Марло, утащат их прямиком с толчка или с заседания совета директоров. Он знал, что для его жены шина — в лучшем случае нечто такое, что мужчина должен, выпрыгнув из машины, героически поменять под восхищенным взором из-за стекла. Материальный мир существовал исключительно для того, чтобы окружающим мужчинам было чем занять руки, причем, учтите, не ради практической пользы, а чтобы бабушка могла вознаградить их своей улыбкой или повергнуть в прах смутным намеком на недовольство. Система работала замечательно, пока рядом и впрямь были мужчины, то есть до смерти мужа. С тех самых пор партизанский отряд механиков неотступно следил за бабушкой и время от времени угонял «линкольн» с церковной стоянки во время воскресной службы, чтобы тайком поменять в гараже масло. То, что автомобиль четверть века проездил без ремонта — даже бензин заливать ни разу не пришлось, — лишний раз убеждало бабушку в том, какими забавными глупостями утруждают себя мужчины.

В любом случае бабушка, чья практичность на склоне лет только убавилась (если такое возможно), была не та женщина, к которой стоит обращаться за информацией о послужном списке покойного мужа. Защита отечества относилась у нее к той же категории, что и замена лопнувших шин, — грязное дело, которое положено знать мужчинам. Причем не только мужчинам прошедших дней, суперменам ее поколения: Рэнди тоже полагалось это уметь. Если бы завтра Япония и Германия вновь объявили войну Америке, Рэнди следовало бы на следующий же день сесть за пульт управления сверхзвукового истребителя. И Рэнди скорее врезался бы штопором в землю на скорости 2 Маха, чем разочаровал бабушку.

По счастью для Рэнди, который в последнее время живо интересовался дедом, родные откопали старый чемодан: некогда щегольской ротангово-кожаный сувенир «Ревущих двадцатых» с истертыми гостиничными наклейками, запечатлевшими миграцию Лоуренса Притчарда Уотерхауза со Среднего Запада в Принстон и обратно. Чемодан набит маленькими черно-белыми фотографиями. Отец Рэнди вываливает содержимое на стол для пинг-понга, который стоит посреди комнаты отдыха в доме для престарелых, хотя мысли здешних обитателей так же далеки от пинг-понга, как, скажем, от пирсинга сосков. Фотографии разложены на несколько стопок; Рэнди, его отец, дяди и тети перебирают их по очереди. По большей части это снимки уотерхаузовских детей, и все очень веселятся, пока не натыкаются на собственные фотографии в школьном или младенческом возрасте. Затем груда снимков начинается казаться чересчур большой. Очевидно, Лоуренс Притчард Уотерхауз был заядлым фотографом-любителем; теперь за это приходится расплачиваться его детям.

У Рэнди другие мотивы, поэтому он задерживается больше всех и в одиночестве перебирает стопки.

99% — фотографии уотерхаузовской малышни примерно пятидесятых годов. Но есть и более старые. Рэнди находит снимок деда под пальмами, в кителе и белой фуражке. Через три часа он натыкается на фотографию очень юного дедушки, почти что тонкошеего подростка в пиджаке с отцовского плеча. Дедушка стоит перед готическим зданием вместе с двумя другими юнцами: улыбающимся брюнетом, чьи черты кажутся Рэнди смутно знакомыми, и мужественно-красивым блондином в очках без оправы. Все трое с велосипедами: дедушка стоит, оседлав свой, двое других, вероятно, сочли это чересчур легкомысленным и держат велосипеды за руль. Еще через час он находит деда снова на фоне пальм в армейской форме.

На следующий день Рэнди сидит рядом с бабушкой, только что завершившей часовой ритуал подъема с постели.

— Бабушка, я нашел две старые фотографии. — Он кладет фотографии на стол и дает ей время переключиться. Бабушка нелегко перепрыгивает с темы на тему, да и старческие глаза фокусируются не сразу.

— Да, на обеих Лоуренс во время войны. — Бабушка всегда умела говорить очевидные вещи абсолютно вежливым тоном, но так, что собеседнику тут же становилось стыдно за свою назойливость. Она явно устала опознавать фотографии — утомительное занятие с очевидным подтекстом «ты скоро умрешь, а нам любопытно — кто эта женщина рядом с „бьюиком“?».

— Бабушка, — бодро говорит Рэнди, надеясь разбудить ее интерес, — вот на этой фотографии он во флотской форме. А на этой — в армейской.

Бабушка Уотерхауз поднимает брови и смотрит на него с тем же искусственным интересом, как если бы приехала сюда по делу, и некий мужчина, с которым их только что познакомили, принялся бы объяснять ей, как поменять шину.

— Это… э-э… несколько необычно, — говорит Рэнди, — чтобы человек на одной войне успел побывать и на флоте, и в армии. Обычно бывает или то, или другое.

— У Лоуренса была и армейская, и флотская форма, — говорит бабушка таким тоном, словно сообщает, что у него были и толстая, и тонкая кишка. — Он надевал их сообразно обстоятельствам.

— Разумеется, — говорит Рэнди.

Ламинарный ветер скользит над шоссе, как сдергиваемая с кровати жесткая простыня, и Рэнди трудно держать дорогу. Ветер не настолько сильный, чтобы сдувать машину, но скрывает обочины; видна только белая, струистая плоскость, бегущая под колесами. Взгляд велит ехать по ней, однако тогда они с Ами выскочат прямиком на лавовые поля. Рэнди пытается смотреть вперед, на белый треугольник горы Рейнир километрах в двухстах впереди.

— Я даже не знаю, когда они поженились, — говорит он. — Кошмар, правда?

— В сентябре 1945-го. Я из нее вытянула.

— Обалдеть.

— Женские разговоры.

— Понятия не имел, что ты умеешь их вести.

— Мы все умеем.

— Узнала что-нибудь еще про свадьбу? Например…

— Название сервиза?

— Ага.

— «Лавандовая роза», — говорит Ами.

— Значит, все сходится. Я хочу сказать, сходится хронологически. Лодка потонула в мае сорок пятого возле Палавана — за четыре месяца до свадьбы. Зная бабушку, можно с уверенностью сказать, что приготовления были в самом разгаре — они определенно уже выбрали сервиз.

— И ты считаешь, что твой дед сфотографировался в Маниле примерно в то же время?

— Это точно Манила. И ее освободили только в марте сорок пятого.

— Что получается? Твой дед общался с кем-то в подводной лодке в конце марта — начале мая.

— На подлодке нашли очки. — Рэнди вынимает из нагрудного кармана фотографию и протягивает их Ами. — Интересно, не такие, как на этом типе? Я про высокого блондина.

— Проверю, когда вернусь. Вот этот чудик слева — твой дед?

— Ага.

— А кто посередине?

— Думаю, Тьюринг.

— Как журнал «Тьюринг»?

— Журнал назвали в его честь, потому что он много сделал для разработки компьютеров.

— Как и твой дед.

— Ага.

— А твой знакомый, к которому мы едем в Сиэтл, он тоже по компьютерам?.. Ой, тебя перекосило, типа «Ами сейчас сморозила такую глупость, что мне физически больно». Мужчины в твоей семье часто морщатся? Такое выражение бывало у твоего деда, когда бабушка сообщала, что въехала «линкольном» в пожарный гидрант?

— Прости, что я такая свинья, — говорит Рэнди. — У нас в семье — все ученые. Математики. Самые тупые вроде меня становятся инженерами.