Навь и Явь (СИ) - Инош Алана - Страница 289

– Мне что день, что ночь – всё едино, дядюшка, – ответила Светланка. – Мне некого бояться в лесу. Лес – мой дом.

– Вон оно что… М-м. – Гюрей понюхал её, защекотав плечо и шею бородой. – С ума ты меня сводишь, кудесница. Как увидел в самый первый раз – обалдел. В сердце будто заноза засела.

Его руки давили ей на плечи всё настойчивее, с недвусмысленным намёком. Прерывистое, похотливое дыхание тепло касалось шеи Светланки, вызывая в ней неприятное, тошнотное чувство.

– Пусти, дядюшка, – попросила она для начала по-хорошему. – Не надо.

– Не могу удержаться! Пьянишь ты меня, девка, крепче мёда хмельного, – рычал ей в ухо Гюрей. – Чудо как хороша… Краше тебя не видал никого! Знать, приворожила ты меня, чародейка лесная…

– Дядюшка, последний раз прошу – не надо, – теряя терпение, сказала Светланка, и в её голосе прозвенел угрожающий ледок.

– Бабы у меня давно не было, – страстно дышал брат Невзоры, скользя ладонями с плеч на грудь девушки. – Изголодался я – смерть!

– Дядь, я предупреждала. – Светланка гибко наклонилась вбок, подхватывая посох.

От легкого удара в лоб Гюрей отлетел сажени на три, точно его могучий богатырь кулаком попотчевал. Откатившись по траве, он ошарашенно замотал головой, а Светланка засмеялась, дивясь силе своего нового помощника – посоха.

– А ну-тко! – развеселилась она.

Посох пронзил ночной полог серебряной вспышкой, и в траве что-то зашуршало. Плети невесть откуда взявшегося вьюнка, стремительно вытягиваясь и свиваясь толстыми канатами, оплели руки и ноги оборотня, потащили его наверх и подвесили меж двумя соснами. Сколько он ни дёргался, пытаясь освободиться, вьюнок не рвался, точно из стали зачарованной был выкован.

– Эй! Отпусти, ведьма! – зарычал Гюрей.

– А ты не желал меня отпустить по-доброму – так повиси тут до утра, – рассмеялась Светланка. – Авось, усвоишь урок… – И добавила с насмешливой капелькой яда: – Дядюшка.

Словно попавшая в паучью сеть муха, Гюрей трепыхался меж деревьев, изрыгая ругательства, а Светланка отправилась домой.

Сквозь послеобеденную дрёму Цветанке померещились людские голоса – много голосов. Откуда их здесь столько – в этой-то глуши? Пронзённая молнией тревоги, воровка-оборотень колобком скатилась с полатей и приникла к окну…

Дюжина охотников из Зайково, вооружённых рогатинами, топорами и луками, окружили Гюрея, а тот метался из стороны в сторону, лохматый, сутулый, клыкастый – и в людском облике зверь зверем. Невзора со Смолко стояли на крылечке и не спешили к нему на помощь. Перепуганная Свемега, держась за большой, округлившийся живот, охала у оконца.

– Что же это? Цветик, гляди, они дядю Гюрея травят, а потом и за Смолко возьмутся!

Цветанка выскочила на крыльцо.

– Эй, ребята! – окликнула она охотников. – Вы чего к нам явились? Да не с миром, а с оружием?

Мужики услыхали, но не опустили рогатин и луков. Среди них не было тех, с кем она возила из города обоз с припасами в войну – некому было старое добро вспомнить.

– Да вот, лиходея, который у них скот резал, выследили, – с усмешкой сказала Невзора. – Поделом ему, пакостнику.

Она не защищала брата, а тот, низко нагнув голову, кидался от копья к копью, скалил клыки и смотрел по-волчьи, дико. Вдруг из-за деревьев светлой сталью прозвенел молодой голос:

– Не троньте его!

Из леса на ковре-самолёте показалась Светланка. Очи её сверкали молниями, а следом за нею нёсся шелест и древесный гул – лес словно ожил и зароптал, неодобрительно качая верхушками.

– Лесная кудесница, – оробели мужики.

Светланка ступила на землю и величавым шагом направилась в середину круга, которым оцепили Гюрея. Стебли вьюнка сплелись на её голове в корону, в ушах покачивались серёжки из шишек хмеля, а из складок зелёного наряда веяло свежестью лесного разноцветья.

– Ежели и виноват перед вами дядя Гюрей, то уж не смертною виною, – сказала она, становясь рядом с оборотнем. – Казнить легко – нелегко суд справедливо свершить!

Она ударила посохом оземь, и всё оружие, обратившись белыми голубями, выпорхнуло у охотников из рук. Те ахнули и отшатнулись, а Невзора со Смолко спустились с крылечка и встали у Светланки за спиной. Присоединилась к ним и Цветанка.

– Не беспокойтесь, вернётся к вам ваше оружие, как только домой прибудете, – сказала юная кудесница. – Слушайте лучше, что я вам скажу, люди добрые. Не справедливее ли будет заставить того, кто скот воровал, ваши стада пасти и от зверя дикого охранять? Пусть он отработает ущерб, который он вам нанёс.

– Кудесница Светлана, да как же можно волку доверить скотину стеречь? – с сомнением качали головами охотники. – Пусти козла в огород – он всю капусту пожрёт!

– Не пожрёт, – улыбнулась Светланка.

Она слегка ударила Гюрея посохом по плечу, и тот рухнул на колени, а на горле у него засеребрился мерцающий ошейник, который спустя несколько мгновений въелся под кожу, оставив на ней светящийся узор.

– Теперь он и пасть разинуть на вашу скотину не сможет. – Светланка подошла к оборотню и опустила руку ему на плечо. – Ну что, дядя Гюрей, пойдёшь в пастухи? Набедокурил ты здорово, надо бы вину свою искупить, не находишь?

Тот ссутулился, понурил голову, а глаза его из-под насупленных бровей глядели тускло, мрачно и подавленно.

– Пойду, – буркнул он еле слышно.

– Ну, так тому и быть, – кивнула Светланка. – Люди добрые, как долго ему служить назначите?

– Пущай три года служит, – решили мужики. – А потом идёт на все четыре стороны – лишь бы от нас подальше.

– Пусть будет по-вашему.

Светланка дунула на оборотня, и тот растянулся на траве, словно ураганным ветром прибитый.

– Поднимайся, дядюшка, – засмеялась она. – На работу тебе пора.

А в домике охала и стонала Свемега: у неё начались схватки, хотя до срока оставалось ещё три седмицы. Светланка велела перенести её в баню и уединилась с роженицей, сказав взволнованному Смолко:

– Ничего, братец, родит твоя супруга быстро и без боли.

Затих лес, дыша ветром и роняя первые жёлтые листья. Неприкаянно бродя по тропинкам, Цветанка глянула на своё отражение в лужице: лица её время не трогало, из воды на неё смотрел всё тот же васильковоглазый Заяц, а вот виски словно инеем схватило. Инеем, которому не суждено было растаять.

В величественной тишине лесного дворца закричал младенец. Губы воровки дрогнули в грустноватой улыбке: вот и стал Смолко отцом. Казалось, ещё вчера он сосал материнскую грудь, а теперь держал на руках собственное дитя. Неужели годы пролетели так быстро? Лес кивал: пролетели.