Навь и Явь (СИ) - Инош Алана - Страница 274

Невзора взяла ведро с водой и окатилась на крыльце с головы до ног, после чего с рычанием встряхнулась по-звериному, разбрасывая вокруг себя брызги.

– Не поняла я что-то, подруга. Вот это вот… что сейчас было? – Цветанка затопила печь и высыпала на стол две пригоршни пшена, чтобы перебрать для каши.

Невзора спокойно села к печке, промокая полотенцем волосы.

– Я ж говорю: с паршивой овцы хоть шерсти клок, – хмыкнула она. – Я дочку хочу. Да и Смолко сестричка нужна: Светланку беречь надобно, с нею не очень-то поиграешь. Что, сынок, хочешь сестрёнку? – Женщина-оборотень подхватила мальчика и усадила на колени, нежно вороша его чёрные кудри. – Вы с ней бегать станете, играть да резвиться. Ох и весело вам будет! Батюшка у нас пригожий – красивая девочка родится…

– Почём ты знаешь, что девочка будет? – Цветанка выбирала пальцем мусор из крупы, поглядывая, как разгорается в печи огонь.

– А я сверху была, – лукаво прищурилась Невзора, потёрла красные пятнышки на коленях, и в глубине её зрачков отразились шальные рыжие отблески пламени. – Сердцем чую.

Понимая, что плохи дела у Воронецкой земли, и дальше будет только тяжелее, Цветанка с Невзорой спешно принялись добывать снедь для Светланки: следовало успевать запасаться, пока навии окончательно не разорили людей. Набивая свою тележку мешками, они тащили в дом горох, ячмень, овёс, лук, морковку, репу, капусту… Орехов, сушёных грибов да ягод у них ещё с лета на чердаке было припрятано достаточно. Там же в тёмном углу стояли сундуки с яснень-травой, которую Цветанка в месяце липне собирала и заготавливала в плотных рукавицах, чтобы лечить и оберегать девочку. Один только запах этой травы резко бил её словно обухом по голове, вызывая тошнотворную слабость и головокружение до звона в ушах, но Цветанка пересиливала себя – во благо Светланки. Скоро домик был набит продовольствием, как мышиная нора.

– Тут на целый год хватит, – с усмешкой говорила Невзора.

Теперь они со Светланкой могли пересидеть любую войну, но жителям Зайково приходилось туго: навии отобрали бoльшую часть их запасов, и людям предстояла голодная зима. Не могла Цветанка спать спокойно, зная, что соседи в беде… Думала она, думала и придумала.

Сперва люди испугались и напряглись, когда Цветанка пришла в деревню. Она ходила по дворам и стучала в ворота:

– Люди добрые, вам скоро есть станет нечего! Дайте мне телеги, я для вас в город за хлебом съезжу. Мне его даром отпустят.

Не все жители ей открывали: боялись. Колотя в ворота и ставни, Цветанка весело кричала:

– Да что вы, как мыши, притаились? Не съем я вас. Вам самим с едой помочь хочу. Меня супостат за родню считает – мне всё дадут и денег с меня не возьмут.

Некоторые селяне, высовывая носы наружу и держа на всякий случай наготове вилы и топоры, с недоверием спрашивали:

– А тебе-то какая с того выгода, оборотень? Какого рожна ты нам вдруг помогать берёшься?

– А вы не ищите в моих делах корысти, – терпеливо объясняла Цветанка. – И оборотнем не кличьте меня: душа у меня такая же, как у вас – человечья.

Пятьдесят дворов было в Зайково, и только двадцать из них всё-таки откликнулись, поверили Цветанке. Из телег составили небольшой обоз, взяли с собою кваса да пирогов и пустились в путь. Воровка приоделась в свою лучшую свитку, новые сапоги и вышитую рубашку, опоясалась алым кушаком с кистями.

– Со мною ничего не бойтесь, – ободряла она мужиков. – Ежели врага встретим, я им только словечко скажу – и нас не тронут.

До Нижнего Волчка они добрались без приключений. Город, погружённый в гнетущий серый полумрак, мерцал тусклыми огоньками; горожане старались без крайней надобности на улицу не выбираться, а если это всё же требовалось, то опасливо крались вдоль стен и заборов, освещая себе дорогу слюдяными фонарями. С наступлением кромешной ночной черноты выходить из дома и вовсе запрещалось: захватчики установили для жителей «мёртвый час». Цветанку с пустым обозом сразу остановили навии-стражи и учинили допрос: кто такие, зачем приехали? Та, спрыгнув с телеги, намётанным глазом определила начальника и пальцем сделала ему знак склонить ухо: она едва доставала ему макушкой до подмышки.

– Братец, – улыбнулась она во всю клыкастую пасть, – я со своими холопами за хлебом и прочими харчами приехал – для семейства моего.

– А большое у тебя семейство? – принялся расспрашивать начальник. Увидев зубы оборотня, он как будто смягчился.

Цветанка наплела ему с три короба про знатный и многочисленный род Марушиных псов, что живёт в лесу около Кукушкиных болот: матушка, батюшка, братья, сёстры, шурины, золовки, девери, зятья, снохи и прочая родня… На ходу придумывая имена и степени родства, она густо оплетала уши навиев небылицами, а мужики на телегах качали головами и перешёптывались меж собой – дивились ловко подвешенному языку воровки.

– Так сколько тебе надобно хлеба и харчей? – спросил начальник отряда.

– Да вот ежели все эти подводы доверху наполните, в самый раз будет, – сказала Цветанка.

– А не многовато ли? – нахмурился стоявший рядом навий-снабженец.

Вдруг раздался обжигающе-ледяной властный голос, приказавший что-то на навьем языке. Цветанка вскинула взгляд и узнала Ойхерда: тот в сверкающих доспехах величаво восседал верхом на чудовищном коне с мохнатой гривой, мускулистой широкой грудью и красными глазами-угольками. Могучий зверь под седлом фыркал и бил пудовыми копытами, сдерживаемый рукой седока, и воровка невольно попятилась, вспомнив коня Северги. Она ни слова не понимала по-навьи, и душа обледенела от подозрения: уж не собирался ли голубоглазый воин припомнить ей ту унизительную порку кнутом? Опасения оказались напрасными. Едва смолк последний хрипловато-рокочущий отзвук голоса Ойхерда, как навии тут же забегали, засуетились и на глазах у изумлённых мужиков накидали полный обоз продовольствия – всевозможного зерна и овощей, овса для лошадей, два десятка клетей с живой птицей и дюжину бочек крепкого мёда. Сверх тех двадцати возов, с которыми Цветанка прибыла в город, им дали ещё десять. Круглыми, как плошки, глазами селяне вытаращились на Цветанку, когда Ойхерд спешился, снял шлем и преклонил перед нею колени.

– Надеюсь, моя скромная помощь смягчит твой гнев, и ты простишь меня, – молвил он смиренно.

Уж так устроено было сердце Цветанки, что ненависть не жила в нём долго, хоть и тлела ещё память о жестоком набеге, унёсшем жизни многих селян. Впрочем, прощение воровка-оборотень предпочла ещё попридержать, а потому лишь скорчила оскорблённо-высокомерную мину в ответ Ойхерду – чтоб не обольщался и не расслаблялся.

Гружёный обоз прибыл в Зайково ночью, и его встречали в почти полном молчании. Трепетали рыжие языки пламени светочей, и из мертвенного тумана выступали светлыми пятнами лица… У мужчин и женщин, у детей и стариков были одинаковые, тревожно-алчущие очи, мерцавшие в глубокой тени глазниц, и даже всякое повидавшей Цветанке стало не по себе, словно она попала в какое-то царство восставших покойников. Мужики-возницы устало слезали с телег, и на грудь им с молчаливым исступлением бросались жёны, словно встречая их с войны. Никто не лил слёз, не кричал, не улыбался – деревню накрыла бездонная тьма, глухая, немая и мёртвая.