Сотовая бесконечность - Вольнов Сергей - Страница 71

– Фашисты! – зло орёт Федор.

– А то! – соглашается Миха. – Не наши же нам в рожу шпарят!

– Значит, фрицы тоже на острове! – наконец-то и до меня доходит.

– Ага, вот поэтому здесь снаряды не рвутся. Те, с другого берега, своих бояться задеть, – сплёвывает песок Фёдор. – Закапываемся!

– Вот и лопатка пригодилась, – зубоскалит Миха.

В белесом свете занимающегося утра мы лихорадочно копаем песок…

Когда солнце поднялось, гитлеровцы усилили артобстрел. Знать, хорошо им на высоком берегу сидеть – своих и чужих на острове видать как на ладони. Вот и различают, и бьют в нас, как в мишени.

– Что, мужики, вы помирать собрались? – Фёдор спрашивает. – Нам бы день простоять. Да ночь продержаться! – вдруг цитирует он Мальчиша-Кибальчиша.

– Хэ, да вот только с нашего берега даже хилого снарядика нам не подкинули. Хоть бы одного фашиста хлопнули! – злится Миха.

– Может, бросили нас? – сдуру ляпаю я крамолу.

– Может, и бросили. Да вот только нам не доложили! – сквозь зубы цедит Фёдор.

– Всё равно обычным способом отсюда не выбраться. Будем ждать, – уже спокойнее говорит Михаил.

Солнца мы так и не увидели. Немного посветлело, но небо по-прежнему чёрное от взрывов и песчаной взвеси. Хоть водой нас теперь не поливает, и на том спасибо. Чуточку высунул голову, оглянулся кругом.

Вижу, парень в нашу сторону бежит. Заслонило его взрывом… Когда фонтан песка опадал, я увидел только рукава гимнастёрки с обрубками рук. Фрицы не прекращают огонь, как будто решили выпустить на нас весь запас снарядов.

Хотя им ли, сволочам, жалеть для нас смерти! Не отступаем же, как в сорок первом и сорок втором, а наоборот, рвёмся к их логову. Они прекрасно понимают, что с ними будет, когда мы дойдём. Вот именно – не ЕСЛИ, а КОГДА. Всё равно всех нас не перебьют, а те, кому Берлин брать, за нас расквитаются…

В редкие минуты передышки – фашисты воюют по расписанию: с полчаса лупят по острову снарядами, потом передышка минут десять, и опять молотят. Лежу и думаю: никогда ещё так хреново не было. Говорят, когда человек помирает, перед ним вся жизнь проходит, как в ускоренном кине. Вот и крутится во мне кинолента – вроде ещё не приложило снарядом и смерть ещё не пришла, а остановить эту фильму не могу. Дороги, которые топтал сбитыми в кровь ногами, поля, которые выглаживал пузом, – всё помню. Как в болоте тонул и как под Сталинградом едва умом не тронулся. Но так беспросветно тяжко нигде не было! Слепые, контуженные, раненные, безоружные, ослепшие и оглохшие, мы беспомощно умирали под шквальным огнём. Настоящая бойня.

Думал я раньше, что все самые тяжёлые бои я уже прошёл, что никогда и нигде не будет мне уже настолько тяжело, как бывало. Вроде как и сам ветеран уже! Столько всего повидал и пережил, уверен был, что самые страшные дни-ночи уже в прошлом – ну хотя бы под Курском остались. Уже нигде не будет мне труднее и опаснее, чем было там.

Однако ЗДЕСЬ…

Будто и не остров это! Могила. Братская. И подумал я с тоскою, что все мы так и поляжем здесь. Все до единого. И такое чувство обречённости накатило, хоть сам выпрыгивай под снаряды, чтоб больше не мучиться. Ведь не погибнуть обидно, а так вот, по-идиотски, жизнь отдать!

– Да-а… так и помереть недолго, на полном серьёзе, – сплёвывая чёрную слюну, глубокомысленно изрекает Миха в очередной промежуток между обстрелами.

– Кто-то из красных отцов-командиров в штабе лопухнулся. Стратеги хреновы. Подставили мужиков. – Зло откликается Фёдор. – Полягут здесь все. Без пользы для фронта.

– Не скажи, ребята! – Во мне вдруг проснулся бес противоречия. Обидно стало за командиров и за всех. Как-то странно эти парни говорят, словно и не наши. – Здесь явно какой-то план.

– План, говоришь?.. – призадумывается Фёдор. – Ну, вообще, если подумать, сейчас мы отвлекаем на себя огромную часть фашисткой артиллерии…

– Ну да! – загорается Миха. – Если бы не мы, фрицы эти пушки куда-нибудь ещё перебросили бы. Вот в чём стратегия!

– Значит, не напрасно тут сгинем! – подвожу я итог. И ей-богу, с обретением смысла на душе как-то легче стало. Всё ж таки не зазря в песок жизни наши вкопаем…

К вечеру фашисты прекратили огонь. Надеюсь, снаряды у них закончились, а может, решили, что все уже мёртвые. Хотя вдруг на ужин перерыв сделали? Мы выползли из окопчика, надо искать своих.

За нами увязывались все, кто мог передвигаться. Сбились к воде. Раненые распластались на песке в слабой надежде, что их переправят к своим. Куда там! Связи-то с берегом никакой.

Жрать хотелось немилосердно. Вот она, человечья натура, – едва выжил, думал и не дотяну до вечера, а уже и брюхо готов набить.

Кто-то жевал хлеб, по-братски поделились с нами. Вот только что дальше делать – непонятно.

– Надо сообщить о нашем положении на берег, – сказал Фёдор.

– Как сообщить? – огрызнулся Миха. – Голубей с письмом отправить?

– Ты мог бы сплавать, – спокойно предложил Фёдор.

– Я? – От удивления Миха замолчал, жевал свой хлеб и сопел. – Не поплыву, – решительно сказал он, проглотив кусок. – Ещё припишут паникёрство, скажут, что струсил, а раненые лишь предлог, чтобы дезертировать. Красная же армия!

– Может, мне? – рискнул я предложить.

– Нет. Миха прав, – сказал веско Фёдор. – Плыть нельзя. В горячке расстреляют, а разбираться после войны будут. Мы по-другому сделаем…

Фёдор предложил безумный план. Такой отчаянный, что должно было выгореть! Солдаты, которые сбились около нашей группы, выслушали его молча, но их глаза загорелись.

– Не будем искать свои полки и батальоны. Здесь мы все СВОИ. Нас тут наберётся с полтыщи. А то и поболе. Значит, мы ударной группой на рассвете атакуем фашистов на том берегу острова. Артогонь по нам открывать не будут. Фрицы побоятся своих накрыть.

– А как же оружие? – донёсся голос.

Толпа одобрительно загудела. Раздались негромкие выкрики:

– Как же автоматы?

– Гранат нет!

– Наши автоматы – солнце в глаза фрицам! – загорелся Миха. – Гранаты – внезапность нападения и быстрота! Топчем сапогами! Рвём зубами. Лопатки саперные вам для чего? Палок сколько на берегу! – он поднял увесистое брёвнышко – остаток чьего-то плавсредства. – Такой дубиной угостишь фрица по каске, больше добавлять не надо!

– Отберём у фашистов автоматы и пулемёты, – тут уж и я подключился, – займём круговую оборону…

– А там у них и жратва есть, – спокойно добавил Фёдор.

– Не получится ничего, – принялись обсуждать наш план солдаты.

– А может, и выгорит дело! Чего терять нам? Всё равно завтра днём нас снарядами закидают!

Говорящего в темноте не видно, но по голосу слышно, что человек уже не молод.

– Точно! По мне лучше в драке помереть, чем на мокром песке как рыба дохлая вонять! – отвечает ему звонкий юношеский тенорок.

– Точно, – поддерживает его ещё один молодой солдат. – Помирать, так с музыкой. За родину. За Сталина!

– Я ещё за себя пожить хочу! – парирует кто-то.

– Да какое пожить, дядя! – отвечает молодой. – Пожить только до рассвета, а потом всё едино помрём – хоть так, хоть эдак!

– Может, и не все помрём…

– Значит, так. Для тех, кто с нами: быстро собираемся и тихо выдвигаемся вплотную к немецким окопам и траншеям. Там зарываемся в песок и ждём сигнала! – командует Фёдор. Все молча его выслушивают, словно он может отдавать им приказы по праву. – Сигнал к атаке – когда моя группа встанет во весь рост.

Фашисты проснулись на рассвете. Только-только небо снизу покраснело, будто подожгли его, как они начали обстрел. Сначала прочесали берег далеко позади, где наши раненые лежали. Потом стали продвигаться вглубь, всё ближе и ближе к нам. Мы лежим, не шевелимся. Ждём, когда солнце за спинами встанет, чтобы в глаза фрицам на том берегу острова светить.

Сзади ка-ак шандарахнет! Взрывом меня припечатало к песку, я даже глаза не успел закрыть, так и ткнулся с открытыми.

Сначала было до жути тихо. Чувствую – вроде бы живой ещё. Хотя не поручусь. Прежде умирать не приходилось. Глаза – вроде открыты, но не вижу ничего. На тело будто каменная плита навалилась. Пытаюсь пошевелиться, чтобы выбраться, но не могу сделать ни одного движения…