Жестокие слова - Пенни Луиз - Страница 24

Она протянула Гамашу данные анализа и указала соответствующую строку. Гамаш прочитал:

– Акриловый полиуретан и окись алюминия. Это что такое?

– Это морилка для дерева фирмы «Варатан», – ответил Бовуар. – Мы недавно обновляли полы. Ее используют для покрытия после обработки песком.

– И не только для полов, – сказала доктор Харрис. – Ее часто используют во всяких работах с деревом для покрытия готового изделия. Если не считать раны на голове, покойный был в неплохой форме. Мог прожить еще лет двадцать пять – тридцать.

– Я смотрю, за несколько часов до смерти он поел, – заметил Гамаш, читая результаты вскрытия.

– Вегетарианец. Поклонник органики. Я это проверяю, – сказала коронер. – Здоровая вегетарианская пища. Это вам не обычный обед бродяги.

– Вероятно, кто-то пригласил его на обед, а потом убил, – предположил Бовуар.

Доктор Харрис помедлила:

– Я думала об этом. Не исключено.

– Но? – спросил Гамаш.

– Но похоже, он постоянно так питался. Не только в этот раз.

– Значит, он либо готовил для себя и выбирал здоровую диету, – сказал Гамаш, – либо ему кто-то готовил и они были вегетарианцами.

– Пожалуй, – согласилась коронер.

– Я смотрю, ни алкоголя, ни наркотиков, – сказал Бовуар, пробегая глазами отчет.

Доктор Харрис кивнула:

– Вряд ли он был бездомным бродягой. Не думаю, что кто-то о нем заботился, но уверена, что он сам заботился о себе.

«Какая великолепная эпитафия, – подумал Гамаш. – „Он заботился о себе“».

– Возможно, он был сурвивалистом, – выдвинул идею Бовуар. – Ну, вы знаете, один из этих чокнутых, которые бегут из города и прячутся в лесу, думая, что сейчас наступит конец света.

Гамаш повернулся к Бовуару. Эта мысль показалась ему интересной.

– Откровенно говоря, я в недоумении, – сказала коронер. – Как видите, его убили одним сильнейшим ударом по затылку. Это само по себе необычно. Нанести всего один удар… – Голос доктора Харрис замер, она покачала головой. – Обычно, если кто-то собирается прикончить другого человека, он пребывает в состоянии эмоциональной неуравновешенности. Он близок к истерике, он не может остановиться. И тогда мы видим множество ударов. Но один удар вроде этого…

– О чем он вам говорит? – спросил Гамаш, глядя на пробитый череп.

– Это преступление не было совершено в состоянии аффекта. Нет, эмоции, конечно, были. Но было и планирование. Тот, кто это сделал, пребывал в бешенстве. Но он вполне себя контролировал.

Брови Гамаша взметнулись. Такое случалось редко. Крайне редко. Сбивало следователей с толку. Смирять эмоции в таких случаях – это все равно что совладать с табуном диких жеребцов, которые ржут и встают на дыбы, раздувают ноздри, бьют копытами.

Кто может справиться с этим?

Убийца, которого они искали, смог.

Бовуар посмотрел на своего шефа, а тот – на Бовуара. Это было плохо.

Гамаш снова повернулся к холодному телу на холодной каталке. Если убитый был сурвивалистом, то из его стратегии выживания ничего не получилось. Если этот человек боялся конца света, то он недостаточно далеко убежал, недостаточно глубоко зарылся в канадскую глушь.

Конец света нашел его.

Глава двенадцатая

Доминик Жильбер стояла рядом со свекровью и смотрела на грунтовую дорогу. Время от времени им приходилось отходить в сторону, чтобы пропустить очередную машину с людьми, которые уезжали из Трех Сосен – спешили на последний день ярмарки или в город, стараясь успеть до часа пик.

Доминик и ее свекровь смотрели не в ту сторону, откуда ехали эти машины, а в другую сторону. В сторону дороги на Кауансвилл. Они ждали лошадей.

Доминик до сих пор удивлялась, почему она так начисто забыла свою детскую мечту. Впрочем, в этом, наверное, не было ничего удивительного, ведь, помимо этого, она мечтала выйти замуж за Кейта из сериала «Семья Партридж» или оказаться одной из спасшихся царевен Романовых. Ее фантазии о лошадях исчезли вместе с другими несбыточными мечтами, их сменили мысли о заседаниях совета директоров, встречах с клиентами, фитнес-клубах и возрастающих ценах на одежду. Наконец ее чаша переполнилась, ее настроение коренным образом изменилось, и все эти замечательные восхождения по служебной лестнице, отпуска, спа-процедуры перестали ее интересовать. Но на дне этой чаши, наполненной целями, стремлениями, желаниями, оставалась одна последняя капля.

Ее мечта. О собственной лошади.

Девчонкой она ездила верхом. Она чувствовала себя свободной, когда ветер трепал волосы, а поводья легко лежали в руках. Опасности исчезали. Неискоренимые волнения умненькой маленькой девочки уходили.

Много лет спустя, когда неудовлетворенность обернулась отчаянием, когда ее душа устала, когда она с трудом заставляла себя вставать с постели по утрам, эта детская мечта вернулась. Как кавалерия, как Канадская королевская конная полиция, скачущая ей на выручку.

Лошади спасут ее. Эти великолепные существа, которые так любят своих хозяев, что скачут с ними в бой, когда вокруг рвутся снаряды, когда царит ужас, когда кричат люди и лязгает оружие. Если наездник подстегивает их – они скачут вперед.

Разве можно было не любить это?

В одно прекрасное утро Доминик проснулась, зная, что теперь нужно делать. Чтобы сохранить разум. Чтобы сохранить душу. Они должны бросить свою работу и купить дом за городом. И обзавестись лошадьми.

Когда они купили старый дом Хадли и Рор начал строить сарай, Доминик отправилась на поиски лошадей. Много месяцев она подыскивала идеальную породу, идеальный темперамент. Идеальный рост, вес, даже масть. Пегую с белой гривой или серую в яблоках? Доминик вспомнила все эти слова из детства. Все картинки, выдранные из календарей и приклеенные к стене в ее комнате рядом с Кейтом Партриджем. Черную лошадь с белыми носками; могучего, своенравного серого жеребца; лошадь арабской породы, благородную, исполненную чувства собственного достоинства, сильную.

Наконец Доминик остановилась на четырех великолепных гонтерах. Высоких, лоснящихся. Два гнедых, один черный и один весь белый.

– Я слышу грузовик, – сказала Кароль, взяла невестку за руку и легонько сжала ее. Легонько, как держат поводья.

И вот грузовик появился. Доминик помахала, грузовик замедлил ход, а потом, следуя ее указаниям, проехал во двор и остановился рядом с новеньким сараем.

Из фургона вывели четырех лошадей, их копыта постукивали по деревянному пандусу. Когда все лошади оказались во дворе, водитель подошел к женщинам, кинул сигарету на землю, растер ее каблуком.

– Вам нужно расписаться, мадам. – Он протянул им папку с накладной.

Доминик взяла ее, не отрывая глаз от лошадей, расписалась, дала водителю чаевые.

Он взял деньги, перевел взгляд с двух зачарованных женщин на лошадей.

– Вы уверены, что хотите оставить их?

– Уверена, спасибо, – сказала Доминик с большей уверенностью, чем испытывала.

Теперь, когда животные были здесь и ее мечта сбылась, ей вдруг стало ясно: она не знает, как ухаживать за лошадью. Не говоря уже о четырех. Водитель проникся к ним сочувствием:

– Хотите, я заведу их в стойла?

– Нет, мы сами. Мы можем. Merci.

Она хотела, чтобы он поскорее уехал. Чтобы не видел ее неуверенности, ее неловкости, ее неумения. Доминик Жильбер не любила выглядеть неумехой. Но теперь, подумала она, ей придется привыкать к этой роли.

Водитель сдал пустую машину назад и скрылся из виду. Кароль повернулась к Доминик и сказала:

– Ну, ma belle,[37] я подозреваю, что мы не сумеем сделать ничего хуже, чем их последние владельцы.

Когда грузовик развернулся и поехал назад в Кауансвилл, они увидели надпись, сделанную по трафарету на задней двери. Черными, жирными буквами, чтобы не оставалось никаких сомнений. «СКОТОБОЙНЯ». Потом женщины повернулись к четырем грустным животным. Их гривы и хвосты были спутаны, глаза выпучены, спины провалены. Копыта заросли, шерсть покрылась грязью и язвами.