Искусство и жизнь - Моррис Уильям - Страница 65

Если же мы не добьемся, чтобы облик наших домов и жилищ наших соседей радовал глаз и давал отдых уму, если не будет менее постыден контраст между полями, где обитают звери, и улицами, на которых живут люди, то занятие искусствами останется привилегией немногих весьма утонченных людей, которые часто посещают красивые места и благодаря образованию могут погружаться в размышления о былой славе мира, закрывая глаза на повседневное убожество, остающееся уделом большинства людей.

Искусство пребывает в таком близком содружестве с радостной свободой, открытым сердцем и жизнью, что оно не может жить в атмосфере замкнутости, оно чахнет в обстановке себялюбия и роскоши. Я пойду даже дальше и скажу, что и не желаю, чтобы оно жило в таких условиях. Я убежден, что честному художнику должно быть стыдно наслаждаться тем, что ему удалось нахватать из такого искусства, как должно быть стыдно богачу смаковать вкусные блюда на глазах у умирающих с голоду солдат осажденной крепости.

Я выступаю против искусства для немногих, так же как и против образования для немногих или свободы для немногих.

Право, уж лучше миру на какое-то время и в самом деле лишиться искусства полностью, нежели чтобы оно влачило убогое и тщедушное существование в среде немногих, исключительных людей, презирающих остальных за невежество, в котором сами они повинны, за грубость, с которой они не хотят бороться. Уж лучше пшенице лежать в земле, где она будет понемногу прорастать, чем ей гнить в амбаре скупца.

Я верю, однако, что искусства не исчезнут. Верю, что люди станут и более мудрыми и более образованными, что, оказавшись излишними, исчезнут многие сложности жизни, которыми мы сейчас гордимся больше, чем они заслуживают, — отчасти потому, что они для нас внове, отчасти же потому, что они пришли к нам, сопровождаемые некоторым благом. Я надеюсь, что мы начнем отдыхать и от войн — от коммерческой войны и от той, на которой рвутся снаряды и убивают штыками, — а также и от таких знаний, которые уже тяготят душу. Верю, что больше всего мы будем отдыхать от погони за богатством и не будем стремиться к тем необыкновенным привилегиям, которые на нем основаны. Я верю, что, подобно тому как уже теперь мы почти добились свободы, мы однажды добьемся равенства — а только оно одно и означает братство, — и тогда мы освободимся от нищеты, от всех ее жалких и тягостных забот.

И тогда, освободившись от этих забот, добившись простоты обновленной жизни, мы сможем спокойно подумать о нашей работе, о нашем верном друге, которого уже никто не назовет проклятым трудом. И тогда, несомненно, мы будем наслаждаться трудом, каждый на своем месте, и люди не будут завидовать друг другу. Никто не будет чьим-либо слугой, люди будут презирать даже возможность стать хозяином над другими. Труд даст людям счастье, и это счастье безусловно создаст благородное декоративное народное искусство.

Благодаря этому искусству наши улицы станут такими же красивыми, как леса, и пробудят такие же возвышенные чувства, как горные склоны. Все дома будут красивы и живописны, и это будет успокаивать ум и помогать в работе. Все наше окружение, все наши занятия сольются с природой, будут разумными и прекрасными; и в то же время все будет простым и серьезным, а не ребяческим, и наши общественные здания будут исполнены той красоты и великолепия, которые могут быть созданы умом и руками человека, точно так же как ни в одном из жилых домов не останется и следа пустого расточительства, показной пышности, и каждый получит свою долю подлинных богатств.

Вы можете сказать, что это мечта, что этого никогда не было и никогда не будет. Верно — этого никогда не было, но поэтому, так как мир живет и еще развивается, крепнет и моя надежда, что в один прекрасный день мечта станет явью. Да, это мечта, но еще недавно мы мечтали о таких вещах, что сегодня сбываются и приносят нам пользу и стали необходимы, и об этих вещах мы думаем теперь не больше, чем о дневном свете, хотя некогда люди должны были обходиться не только без них, но и без всякой надежды их получить.

Во всяком случае, пусть это и мечта, я прошу вас простить мне рассказ о ней, ибо она — самая основа всей моей работы в области декоративных искусств, и я никогда не перестану о ней думать. И я в этот вечер пришел к вам с просьбой помочь мне воплотить в жизнь эту мечту, эту надежду.

Возрождение художественного ремесла

Некоторое время назад возник большой интерес к тому, что на современном жаргоне называют художественной отделкой, а совсем недавно стала укрепляться уверенность, что на мало-мальски стоящей художественной отделке должна быть запечатлена индивидуальность ремесленника, а не только искусство художника, создавшего эскиз, но непосредственно не участвовавшего в его выполнении. Эта уверенность так укрепилась, что теперь мода на изделия ручного труда, даже если они никак не орнаментированы, — например, на вытканные вручную, а не на электрическом станке шерсть и холст, на связанные вручную трикотажные изделия и прочее. Нередко высказывается сожаление о ручном труде земледельца, быстро исчезающем даже в отдаленных уголках цивилизованного мира. Оплакиваются коса, серп и даже цеп, и многие весьма мрачно ждут, когда ручной плуг полностью исчезнет, как и ручная мельница, а грохот паровой машины заменит свист юного курчавою пахаря, звучавший некогда по всей стране. Люди, которые стремятся или воображают, что стремятся, подробно ознакомиться с искусствами, творящими простую жизнь, хотят полностью возродить ремесленные способы производства, а потому, вероятно, стоит подумать, результат ли это консервативных стремлений, которые нельзя претворить в жизнь, или же это, возможно, предчувствие действительно наступающих изменений в обычаях нашей жизни, изменений таких же неотвратимых, как и совсем недавние, приведшие к созданию системы машинного производства — системы, против которой пытаются теперь бунтовать.

В этой статье я предлагаю свести, насколько возможно, затронутую мною проблему к вопросу о том воздействии, какое замена ручного труда машинным производством оказала на искусство, причем это последнее слово я понимаю, по возможности, очень широко, включая в него все изделия, имеющие хоть какое-то право считаться красивыми. Я говорю: по возможности широко, ибо подобно тому как все дороги ведут в Рим, так жизнь, обычаи и стремления всех групп и классов общества основаны на экономических условиях, в которых живут массы людей, и потому при рассмотрении эстетики невозможно исключить общественно-политические вопросы. Хоть я и должен признаться, что разделяю вышеупомянутые консервативные сожаления, но с самого начала отрекаюсь от простой эстетической точки зрения, воспринимающей пахаря, его волов и плуг, жнеца, его труд, его жену и его обед как мотивы для прелестного гобелена, украшающего кабинет утонченного, склонного к созерцанию человека, ибо при таком подходе они, взятые сами по себе, лишаются всякого своеобразия и вызывают интерес разве только как красивая тема для картины. Наоборот, я хочу, чтобы жнец и его жена сами могли наслаждаться всей полнотой жизни, и я без всяких колебаний признаю справедливым, если они заставят меня нести часть своего бремени и тягот жизни, так чтобы мы вместе попытались покончить с ними, а не тащить поодиночке слишком тяжелый груз.

Возвращаясь к эстетике, отмечу, что, хотя в наши дни некоторая часть образованных классов огорчена исчезновением ремесел, они весьма смутно представляют, как и почему ремесла исчезают, как и почему они должны или могут возродиться. Ибо широкая публика чрезвычайно невежественна во всем, что касается способов и процессов промышленного производства. Разумеется, это одно из последствий машинной системы, о которой идет речь. Почти все товары создаются в отрыве от жизни их потребителей; мы не отвечаем за них, наша воля не принимала участия в их производстве, если только отвлечься от того, что мы являемся как бы частью рынка, которому эти товары навязываются ради прибыли капиталиста, израсходовавшего деньги на их изготовление. Рынок предполагает, что есть потребность в определенных товарах, и капиталист их производит, но сорт и качество этих товаров очень приблизительно соответствуют потребностям покупателей, ибо эти потребности подчинены интересам капиталистических хозяев рынка и они могут, если только захотят, заставить покупателя примириться с мало подходящими ему товарами, как они обычно и поступают. В результате получается, что хваленая индивидуальность наша — один обман, а люди, желающие хоть чуточку отклониться от проторенной дороги, должны либо тратить жизнь в изнурительном и бесплодном состязании с колоссальной системой, пренебрегающей их желаниями, либо же соглашаться, чтобы эти желания были подавлены, — лишь бы жить спокойно.