Экзотические птицы - Степановская Ирина - Страница 93

Таня снова встала. «Это что же, мне теперь вечно слушать, что я неисправимая дура?» — подумала она.

— Но все-таки что-то эдакое в тебе есть! Может быть, — Филипп задумался, — какая-то сила, какая была у моей рязанской бабки. И глаза, кстати, у тебя как у нее — такие же синие!

«Он меня сравнивает со своей рязанской бабкой! — подумала Таня. — Его придурочная дочка цепляется за какое-то глупое, никому не нужное вековое старье, а я должна с ними бороться? Отстаивать свое „я“? А у меня, между прочим, собственные отец и мать, доктора наук, и собственная бабушка-сибирячка! Эту их рязанскую старуху могла бы, наверное, запросто за пояс заткнуть! Она у меня из ружья белке в глаз попадала!»

— Я хочу домой! — сказала она. — Не в вашу квартиру, а к себе домой на Коломенскую. Отвезите меня.

— Сядь! — еще раз повторил Филипп Иванович. — У тебя есть права? Водительские права?

— Нет, — растерялась Таня.

— Ну вот запишись завтра на курсы и учись. Сдашь на права — куплю тебе машину. Пока подержанную, а как научишься ездить — выберешь сама.

— А какая машина у Маши? — вдруг, прищурив глаза, спросила Таня. Она прекрасно знала, что Маша не умеет водить.

— Н-н-никакой! — допив порядочную порцию коньяка, ответил Филипп.

— Почему?

— Я не хочу, чтобы она водила! Сейчас в Москве на улицах столько придурков!

— А за меня, значит, вы не боитесь! Все в порядке! Я и ждала от вас именно этого! — сказала Таня и, хлопнув дверью так, что тяжело загудела металлическая рама, вышла на улицу.

«Л-л-ловко она меня поддела!» — ухмыльнулся Филипп Иванович, хлопнул в ладоши и отстегнул официантке крупную купюру. Она все-таки, видимо, рассчитывала на что-то еще, но он, не удостоив больше ее ни одним взглядом, тоже вышел на улицу. Тани уже не было.

— Д-девчонка! Огонь! — пробормотал он и, подозвав мотор, назвал шоферу адрес их с Мышкой общего дома.

Во рту как-то странно подсасывало, будто хотелось чего-нибудь съесть.

«Так это же мне хочется сыру и кофе!» — вдруг поняла Тина и открыла глаза. На нее смотрели лица мамы, Мышки и Аркадия.

— Поздравляю! Все плохое закончилось! — сказала ей Мышка, наклонилась и поцеловала в щеку. У мамы сморщилось, сжалось в кулачок лицо, и из глаз потекли слезы. Аркадий и то не смог сдержать волнение, смущенно стал чесать красный шелушащийся кончик носа и даже на несколько минут отошел подальше, к окну. Тина вдруг тоже растерялась, ей ужасно захотелось всех обнять. Она вдруг почувствовала такой прилив сил, что подумала, что вот сейчас напряжется, поднимется и легко соскочит с кровати, как раньше. Она вдохнула поглубже, чтобы выполнить задуманное, и тут жестокая боль в ране пронзила ее, и в ответ на эту боль все исколотое, измученное тело заныло, задрожало от слабости. Тина не выдержала и застонала. Оказалось, что она даже повернуться и то не в силах была сейчас на своей функциональной кровати. И во рту пересохло и, кололо так, что она даже говорить не могла.

— Лежи, лежи! Куда? — уловив ее движение, сказала мать.

— Как я благодарна всем вам! — с трудом двигая языком, прошептала Тина и протянула вперед руки, чтобы просто дотронуться до всех этих людей, выражая так свою любовь.

Она разволновалась.

— Неужели этот кошмар закончился? — прошептала она Барашкову. Медленно от слабости, как в замедленной киносъемке, подняла она руку к груди. Катетера в подключичной вене уже не было. — Убрали! — улыбнулась она. — Мерзкая штука!

— Ну-ка! Ну-ка! Спокойно! Не трогай! — сказал Аркадий, приподнял лейкопластырь и посмотрел на два аккуратных шва, наложенных теперь на место катетеризации. Вокруг них уже разливался противный сине-желтый синяк. — Швы-то не сдери раньше времени!

Тина только улыбнулась ему в ответ.

— Сколько же я спала, что вы успели привезти меня назад? — спросила она, заметив, что опять лежит на своем прежнем месте в отделении у Мышки. — Шесть часов?

— Двое суток, — ответила ее мать и опять украдкой вытерла слезы.

— А опухоль? — Тина не знала, как лучше задать этот очень важный вопрос. Основной вопрос ее жизни. «Ну не должны же они мне соврать! — подумала она. — И у них действительно спокойный вид. Глаз не прячут».

— Врать не буду, ответа еще нет, — сказал Аркадий. — Но ты, Тина, молодец! Хорошо справилась с операцией! Сейчас должна пойти на поправку.

— Я, что ли, справилась? — Тина смущенно улыбнулась, и глаза ее увлажнились. — Это вы все справились, ваша заслуга!

— Михаил Борисович хотел, как только окончательно посмотрит препараты, сам к тебе зайти, — продолжал Аркадий. — Сказал, что давно тебя не видел. Соскучился!

— Он соскучился? — ужаснулась Тина. — Но я в таком виде! — Она не поняла, почему все — и мама, и Барашков, и Мышка — покатились со смеху. — Чего вы смеетесь? — спросила она. — Я, наверное, ужасно выгляжу! У меня даже прически нет!

— Михаил Борисович переживет, что ты без прически, — погладила Тине волосы мать. А Барашков по простоте душевной хотел добавить что-то еще, но Маша вовремя наступила ему на ногу. Тина же поняла, что сморозила глупость, и ей стало ужасно неудобно, что вот все собрались около нее, а она отнимает у людей столько времени. Ей теперь даже в голову не могло прийти, что до операции никакие из этих мыслей ее совершенно не беспокоили. Она вдруг стала на глазах превращаться в прежнюю Тину. И хотя лицо ее и тело были по-прежнему изменены болезнью, все как-то разом про себя отметили, что с тех пор, как она раскрыла глаза после операции, в ней произошла прекрасная и внезапная перемена. Если бы кто-нибудь дал себе труд задуматься, в чем эта перемена заключается, то пришел бы к выводу, что в глазах ее стала светиться сама жизнь.

— А-а-а… поесть мне что-нибудь можно? — застенчиво спросила Тина.

— Пока пять ложек бульона и кусочек белого хлеба размером со спичечный коробок! — сказал Барашков точно таким же тоном, как он говорил всем больным. Все опять засмеялись, мать захлопотала в кухонном отсеке, разогревая бульон, а Барашков и Мышка помахали Тине и отправились по своим делам, которых в отделении накопилось немало.

«Счастливые! — подумала Тина им вслед. — Они здесь работают. Приносят пользу». И внезапно в груди разлилось и затопило все ее существо огромное, всеобъемлющее чувство благодарности ко всему миру, всем людям, живущим вокруг, и захотелось сделать для них, для всей планеты что-нибудь очень полезное, нужное и хорошее, чтобы все поняли, что и она, Тина, провела в этой жизни свои дни на Земле не зря.

Операции в косметологической клинике второй день шли своим чередом. С утра Владимир Сергеевич прошел по палатам, посмотрел прооперированных накануне больных. У всех дела шли нормально. Только дама с волосами Мальвины встретила его жалобой:

— У меня такое чувство, будто меня положили в железный футляр и там держат! — Она лежала на постели, замотанная бинтами, как кокон, от макушки до яремной вырезки грудины. Лицо ее распухло, заплыло красно-синюшными кровоподтеками и напоминало ритуальную маску злобного чукотского шамана.

— Все идет так, как надо! — констатировал Азарцев, осмотрев ее на перевязке. — Я же вам до операции все показывал на схеме! Разрезы были сделаны в височных, заушных, затылочной областях и на шее. Естественно, мы работали и с мышцами, и с фасциями, потом стягивали края ран. Конечно, ощущения у вас сейчас не из приятных! Так и должно быть. Еще будет несколько дней это ощущение стянутости и отек будет нарастать!

Больная закатила глаза и застонала с таким видом, будто она умирает. Ловкая операционная сестра, чтобы не затягивать разговор, быстро опять наложила бинты и еле удержалась от желания заклеить больной лейкопластырем рот.

— Смотрите! — Азарцев легко заложил свои два пальца между наложенной свежей повязкой и подбородком больной. — Вот здесь сейчас свободное пространство. К вечеру его не будет! Лицо и шея отекут еще больше, и повязка начнет слегка давить. Но это не страшно. Вам сделают анальгин с димедролом, будет не так больно. Лежать не обязательно. Можно сидеть.