Экзотические птицы - Степановская Ирина - Страница 103

— Как портить! Как портить! — вцепившись в него обеими руками, мычала Ника. Он встал, считая, что сказал уже все и пора уходить. Как затравленный зверек он смотрел на дверь, будто за ней его поджидала опасность. — Не уходи! — как могла кричала она, и слезы лились из ее глаз и мочили повязку.

— Тише! Ты что! Тебе нельзя волноваться! — Он пытался снять с себя ее руки.

— Погоди! — светлая идея озарила ее лицо, на котором мгновенно высохли слезы, она вновь схватила карандаш и лихорадочно стала писать.

«Все из-за денег проклятых, — появлялись на листочке кривые строки. — Но ведь у меня есть деньги, возьми! Все равно ведь» я хотела тебе их отдать! На военкомат!»

— Как я возьму? А отдавать чем буду? — посмотрел на нее Сергей. — Отец ведь сказал, что не даст на машину. Сказал: «Сам разбил — сам и отдавай!» «Да он это просто так говорит! — царапала карандашом в ответ Ника. — Как поймет, что дело серьезное, поможет. Отдаст! Да и мне не срочно, я ведь могу подождать. Все равно сейчас с деньгами ничего не будем делать!» Она стала покрывать поцелуями его лицо, и хоть рот у нее был в повязке и любое давление приносило боль, она прижималась к его щекам, носу, подбородку губами. И даже через несколько слоев марли до него доходил ее жар.

— Тогда пошли! Только быстро! — сказал он и потянул ее за руку!

— Куда? — удивилась она. — Ведь деньги здесь!

— К юристу. К нотариусу, — пояснил он. — Сделаем все как положено. Я дам тебе расписку, что деньги взял и обязуюсь отдать.

— Да зачем? — запротестовала она. — Я тебе и так верю! — Но он уже нес из прихожей ее куртку и шарф. — Мне вообще-то надо лежать… — неуверенно сказала Ника.

— Мы ненадолго! — заверил он. Она достала из сумочки деньги, швырнула пустую сумку обратно в шкаф, по дороге схватила карандаш и листочки, на которых писала, мало ли, может, понадобится что-нибудь объяснить, нашла свой паспорт, они захлопнули дверь и быстро побежали по лестнице.

Ближайшая нотариальная контора была закрыта, на двери висел огромный замок. Во второй конторе была огромная очередь. В третьей их приняли, велев предварительно подождать. Ждали они два часа. Проходившие мимо люди с удивлением оглядывали странную девушку, замотанную до бровей сиреневым шарфом, из-под которого выглядывало что-то белое наподобие марли, и сидевшего рядом с ней парня, все время озирающегося по сторонам. Наконец они вошли в комнату. Нотариус был озабочен предстоящим оформлением купли-продажи цепочки из четырех квартир, за которую должен был получить хорошие проценты, поэтому торопился и не стал вникать в суть дела глубже, чем требовалось для формального подписания документов. Деньги пересчитали, и пачка зеленых бумажек из маленькой ручки Ники тут же перешла в Сережин карман. Две бумажки пришлось разменять для уплаты нотариусу. Как ни торопился нотариус, но и у него молодые люди просидели не меньше часа. Под конец Нику стало познабливать.

«Скорей бы добраться домой!» — думала она. Несмотря на то что она уже больше суток не ела, ей не хотелось есть, только пить. Пить и зарыться под одеяло на своем диване. В глубине души она чувствовала угрызения совести. Хоть она и не сомневалась в Сереже, все же насчет денег надо было бы посоветоваться с матерью. Но решать пришлось быстро, матери не было, не было телефона. Как поступить?

Когда они наконец вышли, Сергей потянул ее в сторону, противоположную дому.

— Ты куда? — спросила она.

— Сейчас зайдем в одно место! — туманно пояснил он.

— Я хочу домой! — У нее уже подкашивались ноги.

— Здесь недалеко! — пообещал Сергей. Таинственным местом, куда он ее привел, оказался ювелирный магазин.

— Деньги размененные остались, — сказал он Нике, — давай тебе купим кольцо! — И подвел ее к витрине, где заманчивым золотым блеском благородно сияли обручальные кольца.

Сердце у Ники забилось как птица, в голове разлился туман. Молодая продавщица с тайной завистью наблюдала, как неуклюжими пальцами держит молодой человек прелестную дрожащую ручку, на которую примеряет кольца одно за другим. Наконец выбор был сделан, чек оплачен, пломба тут же срезана, и тоненький безымянный пальчик на правой руке девушки украсило золотое кольцо.

«Не иначе как хотят сбежать из родительского дома! — подумала продавщица. — Иначе зачем девушка так замоталась в какой-то дурацкий шарф! Романтики! — вздохнула она. — Такие теперь настоящая редкость!»

А Ника почти не помнила, как на остаток денег Сергей подцепил какого-то частника, довез ее до дома, чмокнул в лоб у порога, даже не входя больше в квартиру, и куда-то умчался в вечернюю темноту на этом же частнике. Ника успела только снять куртку. Как она прямо в кофте и джинсах очутилась под одеялом на диване, она потом так и не поняла. Очнулась она уже на другой день утром с безобразно распухшим лицом. Инстинктивно она потянулась руками к щекам. И щеки, и подбородок, и шея были отвратительно раздуты, словно наполненный воздухом рыбий пузырь, а при дотрагивании под кожей раздавалось еще и какое-то жуткое потрескивание.

— Мамочка! — в ужасе ойкнула Ника, рухнула на подушку и стала считать часы до прихода матери. Позвонить в клинику Азарцеву она не могла. То, что он обещал приехать сам, она тоже не вспомнила.

Тина, как только стала вставать и немножко ходить, зашла в кабинет к Маше.

— Слушай, девочка, — сказала она, — я и так слишком долго лежу у вас в самой лучшей палате.

Дорн, который тоже сидел в это время в Машином кабинете, отвратительно хмыкнул.

— Валентина Николаевна! — убедительно начала Маша. — Столько, сколько надо, вы и будете…

— Уже больше не надо! — перебила ее Тина. — И так вам всем большое спасибо! Но я понимаю, что выписаться пока еще не могу, я хотела бы занять угловую маленькую комнатку. — Тина имела в виду свой бывший кабинет, а теперь ту переоборудованную из него палату, в которой лежала Генриетта Львовна.

— Да что вы, там тесно! Туда не подойдешь, не подъедешь с аппаратурой, — стала возражать из чувства приличия Мышка, хотя действительно большую палату можно было бы уже занять кем-то и кроме Тины.

— А мне больше не нужна будет аппаратура, надеюсь! — весело ответила Валентина Николаевна и пошла к порогу, медленно переступая маленькими шажками. — Так я попрошу сестру помочь мне перенести вещи!

— Но… — Маша растерянно пожала плечами.

— Все нормально! Все хорошо! Вам надо работать, а мне скоро выписываться! — обернувшись, успокаивая ее, сказала Тина, и через полчаса она уже сидела в своем бывшем кабинете на старом месте. Только вместо ее стола и стула теперь у этой стены стояла кровать. Но комнатка была так узка, что, даже сидя на кровати, Тина прекрасно могла видеть в окно свой любимый прелестный клен. — Ну, здравствуй! — сказала Тина, радостно задохнувшись, словно наконец встретила после долгой разлуки старого друга. И клен, будто в ответ, покачал на ветру темными голыми ветками. Внизу, у его подножия, проходила все та же улица, и Тине даже показалось, что и люди ничуть не изменились, не постарели, не стали другими, а были те же самые, которые ходили по этой улице и два года, и десять лет назад. И такая жажда любви, жажда счастья, жажда быть полезной затопила сердце Валентины Николаевны, что она вдохнула глубоко и долго не могла выдохнуть, потому что боялась, что из нее уйдет то прекрасное ощущение нового рождения и молодости, которое как-то само собой вот уже несколько дней появилось и жило в ней.

Потом она с удовольствием улеглась на кровать, которая здесь была гораздо уже, чем та, что стояла в ее прежней палате, и мгновенно заснула. И почему-то опять ей приснилось, что она летит на самолете в город Краснодар. Далеко внизу под сплошной пеленой облаков оставались и слякоть, и осень, а здесь, на большой высоте, светило вечное солнце и сияла голубизна небес. Вдруг вровень с иллюминатором с той, наружной стороны появилась большая птица с ослепительно белыми перьями, с печальным и умным человеческим лицом и некоторое время летела рядом с самолетом, глядя на Тину.