Порт-Артур. Том 2 - Степанов Александр Николаевич - Страница 62

– Зачем? Он у нас за главного будет.

– Так ведь он офицер.

– Душа в нем солдатская, нашего брата нутром чует.

– И водку лакать здоров, тебе под пару, – усмехнулся Родионов.

– Не в том дело, – отмахнулся солдат. – Дюже умный зверюга.

– А Сергунчика нашего куда денешь?

Блохин призадумался.

– Варьке отдадим, пусть с ним милуется.

– Он и без тебя на ней скоро женится.

– Она на нем женится, а он детей нянчить будет, – под общий хохот не задумываясь ответил Блохин.

– Кондратенку как? – спросил Кошелев.

– То пусть Медведь решает, он башковитый.

Перебрали всех известных им офицеров и решили, что большинству из них придется «открутить башку».

– Черт с ними, пусть себе живут, лишь бы скорей войне конец и по домам разойтись, пока целы, – окончил разговор Родионов. – Пора и по блиндажам. Кто ночью-то дневалит?

В блиндаже Родионов обратился к фельдшеру:

– Слыхал, появилась в Артуре новая болезнь, от которой у человека зубы выпадают, а сам заживо гниет, скорбут, что ли?

– Скорбут-цинга. На перевязочном пункте говорили, что в Четырнадцатом полку были случаи. У нас быть ее не должно – она делается от плохой пищи. Харчи наши пока что подходящие.

– Все же надо людей предупредить. Завтра перед обедом о ней скажи да заодно посмотри, нег ли больных. Она, говорят, прилипчивая.

В один из спокойных дней Звонарев отправился на батарею литеры Б, где давно уже не был. Прочные бетонные казематы служили достаточно надежным прикрытием от бомбардировок, и солдаты находились здесь в относительной безопасности. Сидя под припрытием бруствера прямо на земле, они чинили свою одежду, обувь, брились, стриглись, пили чай из котелков… Картина была самая мирная, и только посвистывание пуль где-то вверху да взлетающие временами на гребне маленькие фонтанчики пыли говорили о войне. Прапорщик прошел к каземату, где помещался Жуковский. Капитан встретил его совсем больной, исхудавший, почерневший, с глубоко запавшими глазами. Он едва стоял на ногах.

– Желудок совсем замучил. Я уже подал рапорт о болезни командиру артиллерии. Хочу хоть недельки две пожить на Утесе, авось поправлюсь. Здесь же на хозяйстве останется Гудима, благо он устроился совсем по-семейному с Шурой.

Звонарев, в свою очередь, рассказал капитану о генеральском посещении, не забыл упомянуть и о вечерних прогулках Борейко в город.

– Дай бог, дай бог! Может, женится – переменится, бросит пить! Талантливейший человек, а водкой губит себя! – вздохнул капитан. – Пойдемте-ка к Гудиме.

Штабс-капитана они застали за писанием дневника. Тут же с рукоделием сидела Шура, конфузливо поднявшаяся навстречу гостям.

– Приготовь нам чаю, – бросил ей Гудима, здороваясь с вошедшими. – Сейчас из Управления передали по телефону, что вам разрешено уехать на Утес, Николай Васильевич.

– Тогда я попрошу вас поскорее составить передаточный акт. Пойдемте займемся этим.

Жуковский и Гудима вышли. Звонарев остался с Шурой, хлопотавшей над керосинкой.

– Вы давно здесь? – справился прапорщик.

– Приехала вместе с Алексеем Андреевичем.

– И не страшно вам?

– На Утесе бывало страшнее. Кроме того, мне там папаня с маманей проходу не давали. Вернись да вернись домой, – жаловалась Шура.

Как только Гудима освободился, Звонарев вместе с ним отправился в стрелковые окопы. Прапорщику хотелось посмотреть на действие «артурских пулеметов» Шметилло. Офицеры прошли на пехотную позицию. Прочно устроенные бревенчатые блиндажи и козырьки хорошо предохраняли солдат от ружейных пуль, шрапнели и действия малокалиберной артиллерии. От осадных же орудий эти полевые укрепления защитить не могли. Стрелки по большей части дремали в укрытиях, и только одиночные часовые неустанно следили за врагом.

– Мои солдаты все время мастерят нечто вроде перископа, чтобы иметь возможность скрытно вести наблюдение за японцами, да у них что-то не получается, – вместо приветствия обратился к артиллеристам вышедший навстречу Шметилло. – Может быть, вы и тут поможете мне?

– Я привел нашего инженера, он и окажет вам полное содействие, – указал Гудима на Звонарева.

Капитан поблагодарил и предложил артиллеристам зайти выпить чаю.

– Где Харитина[39]? – оглянулся капитан. – Пусть разогреет чай.

– Ушедши в тыл, – отозвался денщик.

– Это что еще за баба появилась у нас, ясновельможный пан? – улыбнулся Гудима, закручивая усы.

– Вдова-солдатка, добровольно пошла в полк рядовым. Носит солдатскую одежду и числится стрелком. Непривередлива и очень храбра. Несколько раз ходила в штыки, на моих глазах приколола японца, а как разойдется, то и я побаиваюсь ее!

– Обязательно познакомлюсь с ней, – решил Гудима.

Поболтав с полчаса, артиллеристы двинулись обратно. На батарее они застали Шуру, беседующую с солдатом-стрелком. Среднего роста, довольно полный, безусый, с мягким продолговатым лицом, он сразу обратил на себя внимание офицеров.

– Переодетая баба, – определил Гудима. – Тебя как зовут? – спросил он.

– Рядовой седьмой роты Двадцать пятого ВосточноСибирского стрелкового полка Харитон Короткевич, – грудным женским голосом ответил солдат.

– Не слыхал я что-то у мужиков такого голоса, да и вид тебя выдает! Ежели ее вымыть да приодеть – ничего бабенка получится, – обернулся штабс-капитан к Звонареву.

Харитина – это была она – густо покраснела и свирепо взглянула на офицера.

– Ишь сердитая какая, мордашка! Зачем к нам пришла?

– К сестрице, на хворобу пожаловаться, вашбродь.

– На женскую, что ли? А то у вас самих есть ротные фельдшера, – допытывался Гудима.

Харитина невнятно что-то забормотала в полном смущении.

– Оставьте ее в покое, Алексеи Андреевич, – заступился Звонарев.

Когда офицеры отошли, Харитина кивнула вслед штабс-капитану и хмуро спросила;

– Кто эта сволочь?

Шура покраснела.

– Тот, что с тобой разговаривал, – Гудима, а другой – Звонарев.

– Так это и есть твой? Ни в жизнь не спуталась бы с таким. А второй ничего, мухи, видать, не обидит зря, стеснительный. У него тоже зазноба есть?

– Нет, один он. Правда, к нему имеет приверженность дочка нашего генерала. Варей звать. Встречала, может? Все верхом скачет.

– Озорная такая, – знаю. На барышню и не похожа.

Харитина по-солдатски сплюнула через зубы и вздохнула.

– Ты бы лучше к молодому ушла: и красивый и человек хороший – бить, ругать не станет.

– Солдаты-то тебя, Харитина, не обижают? – поспешила переменить разговор Шура.

– Пробовали было, так я живо отучила. Зато от офицеров проходу не было. Потому к капитану ушла: боятся его и не трогают.

– А в Артур как попала?

– С шести лет осталась сиротой и пошла работать по людям. Как годы подошли – вышла замуж за лакея при станционном буфете. Жили хорошо, только вот бог деток не давал. Взяли на воспитание сиротку-китайчонка. Война началась. Забрали мужа в Артур, осталась я одна с малолетком. Опостылело все. Решила ехать к мужу. Подстриглась, переоделась железнодорожником и добралась в Артур. Командир полка, спасибо ему, разрешил мне состоять при полковом лазарете. Так и жила до августа, а на самое преображение ранили моего… Он через три дня и помер. Поплакала на могилке, да и решила за него с японцами посчитаться…

Появление Звонарева прервало их разговор.

– Отнесите, пожалуйста, Харитина, этот чертеж своему капитану, – попросил он.

Харитина старательно свернула бумагу и, отдав честь, ушла.

– Вот вам, Шура, и подруга здесь нашлась. Не знаете, как она попала в солдаты?

Шура передала прапорщику историю Короткевич.

– Зря это она вернулась в полк: шла бы работать в госпиталь, там женщин не хватает, а в окопах и без нее обойдутся. Да и вам, по-моему, здесь делать нечего. Жили бы у своих на Утесе, все постепенно и вошло бы в норму.