Зима тревоги нашей - Стейнбек Джон Эрнст - Страница 66

– Марджи!

– Стойте! Я ищу ключ. А вы пока нюхайте жимолость.

– Но я только что после победы.

– Вот как? Разорвали плащ в клочья? Затоптали его в песок?

– Откуда вы знаете?

– Я знаю, когда мужчины ищут меня или другую такую Марджи. Осторожнее, лестница узкая. Не стукнитесь о притолоку. Выключатель вот здесь. Увеселительный чертог, мягкое освещение, запах мускуса… и глубь морей, где солнца нет!

– Вы и впрямь колдунья.

– Будто вам это неизвестно! Несчастная, жалкая захолустная колдунья. Садитесь здесь, у окна. Я включу ветерок, сама пойду и, как говорится, накину на себя что-нибудь легонькое, а потом поднесу вам высокий холодный бокал, чтобы вы прополоскали себе мозги.

– От кого вы слышали это выражение?

– Не догадываетесь?

– Вы хорошо его знали?

– Некую его часть знала. Ту часть мужчины, которую может знать женщина. Иногда эта часть – лучшее, что в нем есть, но только иногда. У Дэнни так оно и было. Он доверял мне.

Эта комната была словно альбом воспоминаний о других комнатах – и там и сям кусочки, обрывки других жизней, как подстрочные примечания. Вентилятор в окне урчал чуть слышным шепотком.

Она вскоре вернулась в чем-то голубом – длинном, свободном, будто пенящемся, и принесла с собой облако духов. Когда я вдохнул этот запах, она сказала:

– Не бойтесь. Мэри не знает, что у меня есть такой одеколон. Вот, пейте – джин и хинная. Хинной я только сполоснула бокал. Это джин, чистый джин. Если лед поболтать в бокале, будет казаться, что вы пьете холодное.

Я выпил бокал сразу, как пиво, и почувствовал, что сухой жар джина разлился у меня по плечам и побежал вниз, к пальцам, будто покалывая кожу.

– Вот что вам было надо, – сказала она.

– Да, видимо.

– Я сделаю из вас хорошего храброго быка. Немножко сопротивления – так, самую малость, чтобы вы вообразили себя победителем. Быку это необходимо.

Я взглянул на свои руки, все исчерченные царапинами и маленькими порезами – следы вскрывания ящиков, – взглянул на ногти, не слишком чистые.

Она взяла мою трость с кушетки, куда я положил ее, войдя в комнату.

– Надеюсь, вам не понадобится подхлестывать себя?

– Вы мой враг?

– Это я-то, нью-бэйтаунская резвушка, ваш враг?

Я так долго молчал, что ей стало не по себе.

– Спешить некуда, – сказала она. – Времени для ответа у вас достаточно – вся жизнь. Пейте еще.

Я принял у нее из рук налитый доверху бокал, но губы и язык у меня так пересохли, что пришлось отпить немного, прежде чем заговорить, и заговорил я с трудом, будто сквозь какую-то шелуху в горле:

– Что вам от меня нужно?

– А вдруг я настроилась на роман?

– С человеком, который любит свою жену?

– Мэри? Да вы ее совсем не знаете.

– Я знаю, что она нежная, милая и в чем-то беспомощная.

– Беспомощная? Она кремень. Ее еще надолго хватит после того, как ваш моторчик совсем сработается. Она, как чайка, пользуется ветром, чтобы парить в небе и не махать без нужды крыльями.

– Это неправда.

– Грянет большая беда, и ее пронесет сквозь эту беду, а вы сгорите заживо.

– Что вам от меня нужно?

– Неужели вы не сделаете ни малейшей попытки соблазнить меня? Неужели вам не хочется выместить свою ненависть на старушке Марджи?

Я опустил недопитый бокал на столик, но она с быстротой змеи приподняла его, поставила на пепельницу и рукой вытерла мокрый кружок от донышка.

– Марджи! Я хочу узнать, какая вы.

– Не обманете! Вы хотите узнать, что я думаю о ваших подвигах.

– Я только тогда пойму, что вам от меня нужно, когда узнаю, какая вы.

– Надо думать, что вы это всерьез? Всего один доллар за тур. Путешествие по Марджи Янг-Хант с ружьем и фотоаппаратом. Я была милая славненькая девочка, умненькая девочка и довольно никудышная танцовщица. Встретилась с человеком, как говорится, в летах и вышла за него замуж. Он не то что любил меня – он был от меня без памяти. Для умненькой девочки это золотая жила. Танцевать мне не очень хотелось, а работать и вовсе – нож острый. Когда я дала ему отставку, это его так сразило, что он даже не потребовал от судьи включения пункта о вторичном замужестве. Вышла за другого, и мы с ним так прожигали жизнь, что он не выдержал – умер. Но уже двадцать лет каждое первое число приходит чек. Уже двадцать лет я палец о палец не ударила, только принимала подарки от обожателей. Двадцать лет! Трудно поверить, но так оно и есть. И я уже не та славненькая девочка.

Она сходила в свою крошечную кухню, прямо в руке принесла три кубика льда, опустила их в свой бокал и залила сверху джином. Бормочущий вентилятор внес в комнату запах морских отмелей, обнажившихся с отливом. Она тихо сказала:

– У вас будут большие деньги, Итен.

– Вы всё знаете?

– Самые благородные патриции и те подлецы.

– Продолжайте.

Она широко повела рукой, и ее бокал отлетел к стене, кубики льда покатились по столу, как игральные кости.

– На той неделе моего верного воздыхателя хватил удар. Как только он сыграет в ящик, чеков больше не будет. Я старая, ленивая, и мне страшно. Вы у меня в резерве, но я вам не доверяю. Вы можете сыграть против правил. Можете вдруг стать честным-пречестным. Говорю вам, мне страшно.

Я встал и почувствовал, что ноги у меня отяжелели, не подкашиваются, а просто отяжелели, и будто они не подо мной, а где-то далеко.

– На что вы рассчитываете?

– Марулло тоже был моим другом.

– Понимаю.

– Вы не хотите лечь со мной? Я хороша в постели. По крайней мере, так мне говорят.

– Нет, не хочу, для этого вас надо ненавидеть.

– Вот потому-то я вам и не доверяю.

– Мы с вами что-нибудь придумаем. Я ненавижу Бейкера. Может, вы его с собой уложите?

– Как вам не стыдно! Джин на вас не действует?

– Действует, когда спокойно на душе.

– Бейкер знает, что вы сделали с Дэнни?

– Да.

– Как он это принял?

– Ничего, спокойно. Но повернуться к нему спиной я бы не рискнул.

– Альфио – вот кто должен был повернуться к вам спиной.

– Что это значит?

– Только то, о чем я догадываюсь. И на чем я могла бы сыграть. Не бойтесь, я ему не скажу. Он мой друг.

– Кажется, я вас понимаю. Вы разжигаете в себе ненависть, чтобы взмахнуть мечом. А меч-то у вас картонный, Марджи.

– Будто мне это не известно! Но я полагаюсь на свое чутье, Ит.

– Ну, поделитесь со мной, что оно вам подсказывает?

– Пожалуйста. Бьюсь об заклад, что десять поколений Хоули будут мордовать вас почем зря, а когда они устанут, вы сами возьметесь стегать себя мокрой веревкой и растравлять раны солью.

– Если это все так, при чем здесь вы?

– Вам понадобится друг, чтобы было перед кем изливаться, а я – единственная, кто пригоден на эту роль. Тайна тяготит, Итен. И вам это не так уж дорого обойдется – какой-нибудь небольшой процент.

– Ну, вот что: я пойду.

– Допейте свой джин.

– Нет, не хочется.

– Не стукнитесь о притолоку, когда станете спускаться, Итен.

На половине лестницы она догнала меня.

– Палку свою вы нарочно оставили?

– Нет, упаси боже!

– Вот она. А я подумала, может быть, это своего рода жертвоприношение?

На улице моросило, а к ночи в дождь жимолость пахнет еще сильнее. Ноги у меня подкашивались, так что нарваловая трость оказалась весьма кстати.

У толстяка Вилли на сиденье автомобиля лежала пачка бумажных полотенец, и он вытирал ими пот с шеи и с лица.

– А я ее знаю! Хотите пари?

– Не хочу проигрывать.

– Слушайте, Ит, тут вас разыскивает какой-то тип в «крайслере», с шофером.

– Что ему надо?

– Не знаю. Спрашивал, не попадались ли вы мне. Я не проболтался.

– Ждите от меня подарок к Рождеству, Вилли.

– Что у вас такое с ногами, Ит?

– Играл в покер. Пересидел.

– А-а, мурашки? Так если он опять мне встретится, сказать ему, что вы пошли домой?

– Пусть приходит в лавку завтра утром.