Если он поддастся - Хауэлл Ханна - Страница 8

Уилкинз вскочил и оглянулся на Пола.

– Вы отправляете его следить за мной? Но ведь я дворецкий, а он – всего лишь чистильщик сапог… и незаконнорожденный в придачу.

Скрестив руки на груди, граф пристально посмотрел на Уилкинза.

– Может, стоит напомнить, что вы больше не дворецкий в моем особняке? Вы не обратили внимания на то, что я только что уволил вас? Мне, кстати, очень любопытно: давно ли вы узнали правду о юном Томасе?

– С самого начала, милорд. Ее светлость весьма ясно дала понять всем нам, что никто не должен говорить об этом. В особенности – с вами. Этот стыд она предпочитала хранить в тайне.

Брент нахмурился и проворчал:

– Может, есть и другие тайны?

– Я расскажу вам об этом, милорд, – вмешался Томас. – Не стоит обсуждать такие дела с этим недоумком.

– Следи за своими словами, парень! – взвился Уилкинз.

– Вон отсюда! – закричал Брент. – Возьмите свои вещи и убирайтесь! Немедленно!

Покосившись на Томаса, Уилкинз с явной неохотой подчинился. А следом за ним двинулся Пол – на всякий случай, чтобы дворецкий не выкинул какой-нибудь номер. Граф же подошел к окну и оглядел дурно ухоженные цветники.

– Мне кажется, я напрасно плачу жалованье садовнику, – пробормотал он. – Когда я узнаю, чем он на самом деле занимается вместо того, чтобы ухаживать за цветами, отошлю вслед за Уилкинзом к моей мамаше.

Олимпия понимала: слова о запущенном цветнике вовсе не являлись ловкой сменой темы, как можно было бы подумать. Он даже не очень досадовал на мать, командовавшую его слугами. Просто Брент был… потрясен. Олимпия «считывала» следы острых переживаний, которые мучили его, – они словно облако висели над тем местом, где он стоял. До него постепенно доходила правда, на которую он, как умный человек, не мог закрыть глаза. И ему было ясно: если ничего не делать, то мать никогда не выпустит его из своих когтей и будет постоянно следить за ним.

Не зная, как поступить, Олимпия подошла к нему поближе. Ее раздирали противоречивые чувства – хотелось успокоить его и одновременно потребовать, чтобы он поторопился и сделал хоть что-нибудь, чтобы помочь сестре. Но как же заставить его действовать?

Олимпия молча рассматривала запущенные цветники, отмечая следы изначально элегантного оформления. В конце концов она пришла к выводу, что состояние усадьбы совершенно не волновало леди Маллам. Это ведь не помогало набивать сундуки, не так ли? Олимпия даже предположила, что очевидное запустение в поместье сына, вероятно, могло доставлять ей какое-то извращенное удовольствие.

Молчание затягивалось, и Олимпия наконец проговорила:

– Я думаю, моя семья сумеет помочь вам подыскать верных и трудолюбивых слуг вместо тех, которых удалось подкупить вашей матери.

– А почему ваша семья так заботится обо мне? – Брент привалился к раме огромного окна и внимательно посмотрел на баронессу.

– Вы с Эштоном близкие друзья, а он теперь из нашего клана Уорлоков.

Как ни странно, но слова гостьи тронули графа. С ним уже давно так не говорили. И он был сам в этом виноват. Из-за своего образа жизни он потерял связь со всеми друзьями. Эштон женился, а другие не пожелали с ним знаться, когда он начал погружаться в пьянство. Корделл, Уитни и Виктор постоянно разъезжали между своими поместьями, закатывая грандиозные приемы. Ни на один из них Брента не пригласили.

Граф внезапно нахмурился, хотя не вполне понимал, что именно вызвало у него досаду. Но было что-то неправильное в том, что помощь и поддержку он мог получить только от едва знакомой ему молодой женщины. И в том, что рядом с ним больше никого не оказалось, виноват был не он один – пусть даже он отвратительно вел себя в последние два-три года.

– Очень благодарен вам, миледи, но это мои заботы, и я сам справлюсь с ними.

– Мне кажется, у вас все прекрасно получится, милорд, но дело не только в новом штате слуг.

– Тот факт, что Агата отчаянно нуждается в моей помощи, не ускользнул от моего внимания.

Олимпия решила, что надо отступить и какое-то время помолчать. Человек был в гневе, и она понимала: стоит ей что-нибудь сказать или сделать – и Брент выплеснет свой гнев на нее. Ведь именно она, Олимпия, принесла дурные вести.

Тут вдруг Брент тихо выругался и принялся мерить шагами комнату. Проклятие! За несколько последних лет от его жизни остались одни руины, а он так долго не хотел это признавать. А ведь все могло сложиться по-другому… И тогда он не мучился бы над тем, как помочь Агате. Она жила бы в его доме и была бы в полной безопасности.

– Надо что-то делать с этой женщиной, – произнес он в задумчивости.

– Что, например? Ведь она ваша мать, графиня. Вы даже не можете пригрозить, что оставите ее без гроша. Полагаю, у нее есть собственный капитал, не так ли?

– Есть кое-что, но не очень много. Это ее вдовья часть наследства. Когда она вышла за моего отца, ей удалось получить доступ ко всему его имуществу и проявить свое умение управлять финансами. Отец тогда радовался, что женился именно на ней. Мать вела хозяйственные дела в поместьях, добиваясь впечатляющей прибыли, несмотря на распутный образ жизни отца. А затем, вскоре после его смерти, доходы уменьшились, поэтому мне пришлось поучаствовать в кое-каких инвестициях вместе с моими друзьями.

– То есть когда не стало контроля со стороны вашего отца или, возможно, когда все земли по наследству перешли к вам, она уже не была столь аккуратна с деньгами, верно?

– Вы полагаете, что мать обманывала меня?

– Конечно.

Брент вздохнул:

– Вполне возможно. Я стал единственным, кто отвечал за поместья, а она имела лишь то, что я посылал на содержание дома. Впрочем, у меня постоянно возникали проблемы с получением отчетов по всем поместьям, кроме вот этого. Здесь родовое гнездо графов Филдгейтов, поэтому они с управляющим, которого нанял еще мой отец, не могли скрыть от меня отчеты.

Олимпии пришлось прикусить язык, чтобы не спросить графа, почему он не ударил по жадным рукам, тянувшимся ко всему, чем он владел. Но Брент, очевидно, смирился с тем, что мать не только продала женщину, которую он любил, но вдобавок с самого начала обворовывала его, наживаясь на собственности, переданной ему в наследство. Увы, он вынужден был наблюдать, как его матушка, хладнокровная и бессердечная, вытворяла вещи совершенно недопустимые. Вероятно, он понимал, что должен вырвать младшую сестру из-под влияния матери, однако, как решила Олимпия, пьянство помогло ему забыть полную жестокости правду.

– Во всем этом очень много противоречивого, – тихо сказал Брент. – Очень много…

– Похоже, она довольно долго пила вашу кровь.

– Я думаю, она начала это делать еще до смерти моего отца. Такая мысль и раньше приходила мне в голову, но сейчас я уверен: мои слуги на самом деле были ее людьми, а не моими.

– Очень умно… – пробормотала Олимпия. – Наверняка она перетянула их на свою сторону еще несколько лет назад.

– Вы знаете, я сразу должен был это понять – еще тогда, когда обратил внимание на то, что некоторые записи в бухгалтерских книгах неправильные. Вероятно, деньги от доходов выводились на сторону в течение долгих лет. Однако, несмотря на то что мать сделала с Фейт, я не мог принять для себя как факт, что она обворовывала меня и остальных своих детей, которым отец раздал собственность в качестве наследства.

То, что она сделала с Фейт, еще как-то можно было объяснить. Но нельзя ни объяснить, ни простить того, что она обворовывала собственных детей.

– И тут мы снова возвращаемся к главному вопросу. Почему ваша мать продает Агату барону?

– Из-за денег, конечно. Из-за больших денег, я думаю. Зачем утруждать себя воровством по зернышку, когда можно сразу получить кучу денег, продав собственного ребенка? У меня возникла жуткая мысль, что она проделала то же самое с моими старшими сестрами, несомненно – при полном одобрении отца. Он тоже любил деньги, которых ему всегда не хватало… Хотя в остальном отец мало считался с желаниями матери.