Если он поддастся - Хауэлл Ханна - Страница 24

– Помимо того, что мы с моими парнями набьем карманы, я предвижу несколько высылок в колонии, нескольких вздернем, а также обеспечим Ньюгейт новыми заключенными, которым окажут самый горячий прием постоянные обитатели этого скорбного заведения. Окажут, как только узнают, чем эти люди зарабатывали на жизнь.

– Другие преступники посчитают, что эти люди – негодяи?

– Не все, но будет достаточно и тех, кто сделает их существование невыносимым. Большинство заключенных в Ньюгейте когда-то тоже были маленькими крошками, которых могли купить и продать в любой момент. Поэтому они презирают тех, кто занимается подобными делами. Обязательно сообщите, если узнаете от детишек что-нибудь важное. А я сообщу вам, если что-то узнаю про детей. Всего доброго, миледи.

– Хочешь поехать ко мне домой, Генри? – спросила Олимпия мальчика, вцепившегося в нее.

– Да, миледи. Мне там понравится.

С помощью Пола баронесса поднялась в карету и усадила Генри себе на колени. Олимпия чуть не расхохоталась, увидев вблизи троих сводных братьев Брента. У нее возникло впечатление, что она разглядывала самого Брента в разном возрасте. У Теда были серые глаза, которые, он вероятно, унаследовал от матери графа, так как отец его был голубоглазым. Голубые глаза были у Питера. Причем и Тед, и Питер были сплошь в синяках. А бедняжка Ноа казался запуганным и жался к Бренту.

– Вот что я хочу спросить… – неохотно начал Брент. – Кто отправил вас туда?

– Ублюдок Уилкинз! – воскликнул Тед. Вспыхнув от смущения, он посмотрел на Олимпию. – Пардон, миледи.

– Все в порядке, – ответила она, поглаживая Генри по спине.

Тед опять повернулся к Бренту.

– Уилкинз разыскал нас в деревне. Он пришел вместе с двумя разбойниками из Лондона. Нас быстро одолели, а потом мы с Питером очутились в том проклятом доме.

«Питер совсем недавно превратился в подростка», – подумала Олимпия. И он был очень красив – с огромными голубыми глазами и белокурыми вьющимися волосами, волнами спадавшими на плечи. Тед же казался грубоватым. Его черные прямые волосы оказались слишком уж длинными, и он тоже был еще далеко не мужчиной. У маленького же Ноа глаза зеленого цвета, а волосы – такого же оттенка, что и у Брента, причем выражение лица казалось прямо-таки ангельским. Олимпия надеялась, что он слишком мало времени провел в Доббин-Хаусе и поэтому не пострадал.

– Слушай, Ноа, – обратился к нему Брент, – а как ты там очутился?

– Ее светлость пришла за мной, когда я полол клумбы. С ней был Хоулт – слуга, и он схватил меня и зажал ладонью рот, чтобы я никого не смог позвать на помощь. Потом они отвезли меня в то место и получили за меня много денег. Ее светлость объяснила, что делает уборку в доме, но мне это было непонятно. Я ведь вообще не захожу в хозяйский дом. Как бы я там мог напачкать? Когда я ее спросил об этом, она засмеялась, а потом сказала, что я родился в грязи, в грязи и умру. И еще сказала, что теперь ей по крайней мере не нужно будет больше кормить меня.

– Ты останешься у меня и больше никогда не увидишь ее.

– Это хорошо. Только мне хочется повидаться с сестрой.

– Ладно, посмотрим, что тут можно сделать.

– Вы отправите нас назад в Филдгейт, милорд?

– В том случае, если вы сами захотите. Сегодня выспитесь как следует, успокоите Томаса, а завтра утром поговорим.

Граф посмотрел на Олимпию, и сейчас в его глазах было столько ярости, что ей сделалось не по себе. При этом было очевидно, что за гневом его скрывались боль и чувство вины.

Олимпия взглянула на Генри – тот с опаской наблюдал за Брентом.

– А ты, Генри, можешь рассказать, как оказался в том доме?

– Я же сказал: меня отвезла туда мама и получила деньги, – ответил мальчик.

– Я помню. Просто хотела убедиться, что все правильно поняла. Как зовут маму?

– Полли. Так папочка называл ее. «Моя нежная Полли», – говорил он всегда.

– Ты знаешь, как его зовут?

– Джералд.

– Этого недостаточно, мой милый мальчик. – Баронесса откинула вьющиеся пряди с его лица. – Какой Джералд? Джералд-пекарь? Джералд-мясник? – Она увидела, как Генри улыбнулся ее словам, и у нее появилась надежда, что ребенок не очень пострадал, попав в Доббин-Хаус.

– Маркиз Джералд. То есть… Джералд Хамфри Томас Уильямс Уандерстоун, пятый маркиз Уандерстоун-Хилл. – Малыш улыбнулся, огласив полное имя своего отца, и добавил: – Он меня заставил все это выучить.

– Твой отец – маркиз Уандерстоун-Хилл?! – изумился Брент. У него даже голос слегка охрип.

– Я называл его папочкой, – сказал Генри.

– Но твоя мать продала тебя в Доббин-Хаус?..

– Она сказала, что больше не любит меня, а по папочке сходит с ума. Сказала, что так он снова вернет ей всю свою любовь, вместо того чтобы любить меня. – Нижняя губка у малыша задрожала. – Я не забирал все себе. Только совсем немножко.

Олимпия прижала его к себе и погладила по голове.

– Конечно, не забирал. Отцам полагается любить своих маленьких детей. Ты не сделал ничего плохого.

– Только он не пришел за мной.

– Это совсем не значит, что он не пытался разыскать тебя. Мы просто наткнулись на тебя первыми. – Олимпия молилась, чтобы все ею сказанное оказалось правдой. – И последний вопрос… Леди, у которой глаза как у его светлости, – она видела тебя?

– Она составила мне компанию, именно поэтому меня и вымыли. Но мыться было очень холодно. Она была ласкова со мной и сказала, что у нее большие планы на меня и что я сделаю ее очень богатой. А еще говорила, что Серрилл – настоящий дурак, потому что продал меня ей за несколько пенни, хотя я стою тысячи. Я не понял, что это значит. Я просто хотел, чтобы папочка пришел и забрал меня.

– Мы позаботимся об этом, малыш.

Олимпия посмотрела на Брента и невольно вздохнула. У него был больной вид. Ей захотелось тут же отправиться к леди Маллам – и колотить ее до тех пор, пока та не лишится своей холодной красоты, а потом навечно приковать ее к собственной кровати, как графиня поступила с этим ребенком. Впрочем, такие мысли были бесполезны. Да и времени на них не было. За их каретой следовало несколько экипажей с детьми, нуждавшимися в ее заботе, а рядом с ней сидел мужчина, которому нужно было объяснить, что он ничуть не виноват в том, что творила его мать. У Олимпии сложилось впечатление, что первое сделать будет намного проще, чем второе.

Глава 9

Она почувствовала, что совершенно обессилела, когда наконец устроила всех детей на ночь. Оставалось только надеяться, что никто из них не попытается сбежать и что она все-таки заслужила их доверие, – тогда было бы проще им помочь.

Расправив юбки платья, в которое только что переоделась, Олимпия отправилась в библиотеку, чтобы посидеть в тишине и выпить немного вина перед сном. Войдя в комнату, она увидела Брента, сидевшего в кресле перед догоравшим камином. Наклонившись и уперевшись локтями в колени, он напряженно всматривался в стакан, наполовину наполненный бренди. Олимпия тихо прикрыла за собой дверь, взяла бокал с вином, к которому не терпелось приложиться, и опустилась в кресло напротив. Граф по-прежнему был бледен, но теперь выглядел так, словно хотел опорожнить желудок.

– Моя мать – настоящее чудовище, – тихо сказал он, не отрывая взгляда от бренди.

– Она поступает ужасно. Но вдруг она просто больна, то есть ненормальная? – предположила Олимпия. – Возможно, в ней какой-то изъян от рождения. У нее в глазах холод и пустота, мне даже трудно заглянуть в них.

– Генри сказал, что у меня такие же глаза. – Брент наконец взглянул на Олимпию и не обнаружил в выражении ее лица того, чего опасался, – не увидел ни отвращения, ни страха. – Вы переоделись? – пробормотал он, сообразив, что испытал удовольствие, когда увидел ее в наряде мужчины.

– Та одежда пропахла городом, а мне захотелось почувствовать свежесть и избавиться от вони того жуткого места. А теперь про ваши глаза. – Она прищурилась, когда Брент тихо засмеялся при такой резкой смене темы. – У вас такой же цвет глаз, как у нее, в чем нет ничего удивительного. Но вы с ней совершенно разные. Когда я смотрела в ее глаза, в них не было никаких эмоций, не было глубины – только холод и твердая решимость заставить меня поверить в ту ложь, которую она говорила про вас. У нее даже в голосе холод; при этом совершенно не важно, что она изо всех сил старается держаться корректно. – Олимпия пристально посмотрела на графа и добавила: – Такого холода у вас в душе нет.