Если он поддастся - Хауэлл Ханна - Страница 16

– Пропал брат? Что это значит?

– Мальчишка исчез вчера вечером – это точно. Ему всего-то восемь, как и Джайлзу. Служанка заботилась о нем с момента его рождения. Как только смог, он стал помогать на кухне или на конюшне, чтобы оплатить свое содержание. Он был хорошим парнем, все так говорят. Никто не думает, что мальчишка сбежал или что-то вроде того, но совершенно точно, что он исчез.

– Прямо как Тэд с Питером и моя тетка, – сказал Томас. – Думаю, он тоже был незаконнорожденным.

– В самом деле? – Брент повернулся к Эйбелу, с волнением ожидая ответа.

– Ну, служанка говорила, что ее брат… – Эйбел помолчал, нахмурившись. – Говорила, что ее брат был последней шалостью его светлости – вашего отца.

«Вот оно!» – подумал Брент. Это был как раз тот удар, которого он ждал.

– Мне кажется, папаша пошалил от души, прежде чем преставился, – проговорил граф.

Выходит – еще один сводный брат. Еще один ребенок, которому отец дал жизнь и бросил, чтобы тот увеличил штат его слуг. У кого-нибудь могло возникнуть впечатление, что отец, испытывая нехватку в рабочих руках, решил просто наплодить себе работников. А мать теперь избавлялась от живых напоминаний о неверности мужа. Мать таким образом карала детей и набивала свой кошелек – она, вне всякого сомнения, считала это дополнительной выгодой, и ее совершенно не волновало, что тем самым она калечила этих детей. При мысли об этом графа затошнило.

Увидев, как Брент побледнел, Олимпия тихо выпроводила всех из комнаты, затем подошла к буфету, налила стаканчик бренди и вернулась к графу. Протянув ему бренди, Олимпия провела рукой по его темно-каштановым волосам. Она всегда так делала, чтобы утешить мальчишек. Стремление приободрить Брента оказалось не единственным ее желанием – Олимпия поняла это, как только коснулась его густых шелковистых волос.

– Не уверен, что мне нужно выпить, – сказал Брент, но тем не менее взял у нее стаканчик.

– Почему бы и нет? – Она неохотно опустила руку, подумав, что он мог воспринять это не просто как невинную ласку.

– В последнее время я слишком пристрастился к выпивке, – пробормотал Брент, пристально вглядываясь в янтарную жидкость.

Олимпия придвинула кресло поближе и села лицом к нему.

– Ты думаешь, что достиг такой стадии, когда постоянно требуется выпить?

– Возможно. Хотя я не пил после того, как ты появилась в Филдгейте. И меня очень удивляет, что я выдерживаю так долго. За последние несколько лет со мной такое происходит в первый раз. Хотя на самом деле времени прошло не так уж много… Поэтому я опасаюсь, что одним стаканчиком не ограничусь. А ведь сейчас еще утро…

– Но ты пережил сильнейший шок.

– Мне кажется, я пережил их уже несколько с той минуты, как ты появилась у меня на пороге, – проворчал Брент с улыбкой.

– Если хочешь узнать мое мнение, то знай: я не считаю тебя пьяницей. А я ведь легко определяю таких людей, как бы они ни скрывали свое пристрастие от других. У тебя нет этой наклонности. Если хочешь, могу предложить выпить чего-нибудь другого.

Брент покачал головой и сделал глоток. Тепло тотчас разлилось по телу, снимая оцепенение, вызванное потрясением. Когда он допил стаканчик, напряжение отпустило, но осталась душевная боль. Брент повертел стаканчик в пальцах и с облегчением почувствовал, как уверенность возвращается к нему. Решив, что теперь можно не страшиться момента, когда свинцовые тучи снова заволокут сознание, граф поставил стакан и тихо сказал:

– Я знал, что мой отец – вероломная скотина, но раньше ни разу не слышал о его незаконнорожденных отпрысках. Учитывая же, во скольких постелях он покувыркался… В общем, я был как слепец. Я жил среди своих сводных братьев, позволяя им обслуживать меня и всех моих близких, – и ведь никто из нас даже не задумался о том, кто же они такие на самом деле.

– А почему нужно было об этом задуматься?

– Потому что отец был эгоистом во всем. Мне иногда казалось, что он вел себя таким образом везде – в постелях, в борделях и в тавернах, которые исправно посещал. – Брент поморщился. – Мать родила ему шестерых детей. Троих, когда отец был еще здоровым крепким молодцом, и еще троих, когда превратился в стареющего распутника, у которого каждая черточка лица свидетельствовала о греховности.

– Большинство моих сородичей мужчин – умные и осторожные люди, но у них тоже имеются незаконные дети, – заметила Олимпия, тронув графа за локоть. – Единственный способ не заиметь детей – это вообще не ложиться в постель с женщиной.

– Но ведь твои родственники не скрывают, что у них есть незаконные дети. Они признали их и заботятся о них. Никто из твоих родственников не попытался избавиться от детей и уж тем более не заставил прислуживать в собственном доме, – добавил Брент.

Олимпия наклонилась к нему и, заглянув в глаза, улыбнулась:

– Ты только что познакомился с детьми, которых опекает Пенелопа. Можно ли представить, что они кому-нибудь прислуживают?

Брент тоже улыбнулся:

– Нет. Никогда. Я вспоминаю рассказы о том, как юный Гектор разыгрывал из себя пажа леди Клариссы Хаттон-Мур. Если бы она не совратила мальчика, вся эта история вызывала бы только искренний смех.

Олимпия засмеялась, и ее теплое дыхание коснулось его лица. Он даже удивился тому, что возбуждение овладело им так быстро. И ему ужасно захотелось погрузить пальцы в густые черные волосы Олимпии, перехваченные лентой под цвет ее прекрасных глаз, хотелось распустить их, чтобы тяжелыми волнами упали за спину, рассыпались по плечам и укрыли ее до талии.

В глазах Олимпии вдруг промелькнуло удивление, и пухлые губы чуть приоткрылись – словно она никак не могла прийти в себя от изумления. В следующее мгновение Брент поцеловал ее, и изумление тотчас прошло, зато теперь на нее накатила волна жара. Она понимала: ей надо отстраниться от графа, нельзя действовать лишь под влиянием чувства, – сейчас еще слишком рано. Олимпия пока не могла решить, нужно ли ей до конца осознать то влечение, что возникло между ними. И тем не менее не могла найти в себе силы, чтобы отодвинуться.

Все ее тело вдруг стало мягким и податливым, и она прильнула к Бренту, когда он обнял ее. Она с готовностью приоткрыла губы – стоило ему лишь коснуться их кончиком языка. И теперь ей стало нестерпимо жарко. Когда же он погрузил пальцы ей в волосы, страстное желание охватило ее, и сейчас она ощущала только жар в крови и желание – отчаянное желание насладиться этим мужчиной.

Их поцелуй так бы и длился, если бы Брент не задел локтем стакан и не смахнул его со стола. Это помогло ей побороть в себе желание, от которого кругом шла голова. Она положила ладонь ему на грудь и легонько оттолкнула от себя. То, что Брент сразу же ослабил объятия, лишь подтвердило ее уверенность в том, что она могла довериться этому человеку.

Олимпия заглянула ему в глаза. Из темно-серых они превратились почти в черные от едва сдерживаемого желания. С ума можно было сойти от того, что такой мужчина пылал к ней страстью! Ей очень понравилось ощущать себя желанной, и теперь она поняла, почему испытала укол зависти, заметив, какие взгляды Эштон бросал на Пенелопу.

Брент же не мог оторвать глаз от женщины, которую держал в объятиях. Губы у нее оставались все такими же влажными и припухшими от поцелуя, что ужасно его возбуждало. Но он понимал: нужно побороть это чувство. И не только потому, что она была баронессой, что принадлежала к огромной семье, состоявшей почти сплошь из мужчин, но еще и потому, что Олимпия сохранила чистоту. Ясно, что в замужестве она не приобрела опыта, а потом у нее так и не появился другой мужчина. Он же был человеком, мать которого, не моргнув глазом, выставляла невинных детей на продажу на рынок плотских утех (причем многие из них могли быть его сводными братьями и сестрами); кроме того, он имел репутацию пьяницы, картежника и развратника.

Не успел граф сказать что-нибудь или отдаться на волю искушения и снова поцеловать баронессу, как вернулись мальчики. Все они посмотрели на Брента с явным подозрением, но Олимпия тотчас отвлекла от него внимание.