Курьер из Гамбурга - Соротокина Нина Матвеевна - Страница 42

Рассматривая великокняжескую пару, Глафира забыла о собственных заботах, а вспомнив, окончательно растерялась. Сейчас она увидит Варю, наверняка сестра будет занята в опере. Подать сестре знак, мол, я здесь, посмотри на меня, или выкинуть из головы подобное безрассудство?

Но как только вошли в круглый зал, где должно было состояться представление, Глафира поняла, что переживания ее напрасны. Зал был очень невелик, но зрители были отгорожены от воспитанниц балюстрадой из колонн, так что юным актрисам, при всем их желании, невозможно было разглядеть зрителей.

Представление началось. Зазвучал оркестр роговой музыки, потом он уступил место скрипичным. Девочки пели очень старательно, и голоса их звучали чисто, но все-таки это был не настоящий театр. Они были слишком юны, в игре их не было настоящего огня. Опера закончилась обещанным балетом. Милые куколки, прелестные марионетки… они были трогательны, раскованны, выделывая сложные фигуры, не выказывали ни малейшего смущения или зажатости. И все-таки это было дистиллированное искусство. Тем не менее на следующий день в «Санкт-Петербургских ведомостях» было напечатано: «Комическая опера закончилась балетом из девиц белого цвета, кои, можно сказать, составлены были из грациев». А как же не похвалить, да еще в самых высоких тонах, если это доставит радость государыне. Что бы ни делала Екатерина, было прекрасно, прекрасно… а белые девы, по мнению общества, были истинным творением императорских рук.

Бакунин смотрел на сцену рассеянно, шептал: «Что-то моей не видно», а Глафира вся изнервничалась. Дело шло к концу, молодые пастушки, почему-то в масках, наподобие венецианских, разыгрывали счастливую сельскую жизнь. Стены залы были расписаны ландшафтами с дубами, ручьями и водопадами, что вполне гармонировало с представлением. Вдруг пастушки разом сняли маски, одна из них выступила вперед, и Глафира узнала Вареньку.

– Она, – удовлетворенно прошептал Бакунин. – В добром здравии, слава Богу, но в танце, пожалуй, тяжеловата.

– Вам она нравится?

– Я как-то не думал об этом, – пожал плечами молодой человек. – Правда, мой почтенный батюшка намекал мне, что желает породниться с этой юной девой. Она богата…

– И что же?..

– Я ответил категорическим отказом. Я вовсе не желаю выполнять прихоти больного старика. Он на старости лет совсем умом оскудел! – добавил он ворчливо, но тут же смолк, понимая, что сболтнул лишнее.

Варенька меж тем дождалась конца музыки, после чего вышла вперед, воздела руки, как греческая богиня, и, обращаясь к великокняжеской чете, произнесла стихи. Не будем приводить их полностью, они были чрезмерно длинны, хотя смысл их можно было уместить в одной фразе: «Вы, словно солнце согрели нашу обитель живительным огнем, мы вас обожаем и будет любить всегда, всегда». Стихи были плохими, но искренность, с которой произносила их воспитанница, искупало неровность рифмы и скудость содержания. Варенька молитвенно сложила руки и от умиления расплакалась. Здесь уместно написать – раздался шквал аплодисментов, хотя для полноценного шквала зрителей было маловато.

Артистки грациозно покинули сцену, публика потянулась к выходу, великий князь с супругой в сопровождении госпожи де Лафон направились по коридору в глубь помещения.

– Их величеств пригласили к ужину, – пояснил Бакунин, – это обязательный ритуал. Потом будет прогулка по саду, ну… и так далее. Молодец Варюха, пробилась на первые роли. Это послужит на пользу ее дальнейшей карьере.

Фамильярное «Варюха» покоробило слух… Да кто ты такой, чтобы так отзываться о ее сестре? Но у Глафиры хватило ума не выпускать наружу свое раздражение.

– Какая же ее ждет карьера? – спросила она рассеянно, не выказывая заинтересованности.

– Если повезет, то фрейлины при дворе государыни. Но думаю, ее готовят для молодого двора, недаром ей поручили читать эти стихи.

Уже когда ехали верхами, Глафира отважилась коснуться очень интересующей ее темы.

– Ваша, как вы изволили выразиться, Варюха, сирота. Неужели у нее нет никаких родственников?

– Но почему же, есть… скажем, троюродный дядя, действительный статский советник, живет на Литейном в собственном дому – мот, картежник и пьяница. Карьеру сделал на том, что женился на дочери Елагина. Теперь дядя спит и видит, как бы отобрать у родственницы ее деньги.

– Это ужасно!

– Можно подумать, что у вас в Пруссии лучше. Это только внешне человек сделан по подобию Божию, а в душе скот. Была у Вареньки сводная сестра, но она погибла, утонула.

– Час от часу не легче, – буркнула Глафира. – Как же это случилось?

– Обычная вещь. Самоубийство. Я думаю, несчастная любовь. И хорошо, что ее нет. По слухам, бедную девицу совершенно ограбил ее опеку, и, достигни она совершеннолетия, ей бы нечего было получать. От завещанных отцом денег ничего не осталось.

– Быть не может!

– Еще как может. Простите, – вдруг сказал Бакунин, обрывая себя на полуслове и придержав коня.

На другой стороне улицы два гвардейских офицера, тоже верхами, делали ему знаки, стараясь обратить на себя внимание.

– Прошу прощения, господин Шлос, но я должен вас оставить, – быстро сказал Бакунин. – У меня назначена встреча с этими господами, да я совсем запамятовал. Мы увидимся завтра? Нет, завтра не получиться. Дела, знаете. Но послезавтра у Лопухиных маскарад. Я буду венецианский купец. До встречи.

Глафиру поражала эта особенность Бакунина – уменье моментально менять настроение, с легкостью переходя от насмешливого тона к сочувствующему, от циничных замечаний к серьезным и возвышенным. «Не иначе, масонская выучка», – думала она. Когда Бакунин подъехал к офицерам, выражение лица его было серьезным, никакого зубоскальства, хлопанья по плечам – все чинно, строго, более того, торжественно, словно на панихиде по царственной особе. Дождавшись приятеля, офицеры направили лошадей в сторону площади.

«С такими лицами по городу могут разъезжать только заговорщики», – с неприязнью подумала Глафира и тут же одернула себя. Какие заговорщики могут обитать в этой благополучной столице, в это славное царствие? Смешно… Все это романтические, более того, наивные бредни Виля.

Но именно первая мысль Глафиры была верной.

Кто в русской истории были Великие? Петр I, конечно, и Екатерина II, также Иван III и внук его Иван IV Грозный. Без сомнения, сюда же относим и Иосифа Сталина, и Ленина, властителя дум. Был еще Александр II Освободитель, но на него так и не повесили титло Великого, равно и Александр I не удостоился этого звания, а ведь самого Наполеона победил. И сразу видно, что из всей это череды Великих у немки Екатерины самое человечное лицо, Дашкова вообще ставила Екатерину выше Петра (вот радость-то современным феминисткам!), поскольку не было в ней дикой Петровской жестокости. И поди ж ты, нашлись люди, которые ее, деятельную, умную, образованную и щедрую, решили с престола скинуть, дабы отдать его Павлу.

Удивительна слепота людская! Верховники посадили на трон Анну Иоанновну в своих корыстных целях, но когда Долгорукие-Голицыны вознамерились ограничить ее власть, «общественность», то есть лучшие умы России, воспротивились, пусть, де, правит страной самовластно. И не потому, что как-то особенно успели полюбить эту немолодую, средних способностей женщину. Общественность искренне была уверена, что Анна своим женским, и уже потому мягким правлением, смягчит ужасное правление Петра Великого.

А от Павла чего ждали? Куда уж было смягчать правление дворянской царицы Екатерины. И все-таки много было недовольных. Как не слаба была русская оппозиция, себя она всегда очень уважала. Главное, быть не «за», а «против», и уже этим отрицанием человек записывал себя в разряд честных людей и засыпал со спокойной совестью. Видно, русского человека всегда не устраивает день сегодняшний, ибо он природой создан борцом за лучшее будущее. А что будет, когда он это будущее переиначит по-своему, борец как-то и не задумывался. Главное, чтоб было не так, как сейчас.