Игра ангела - Сафон Карлос Руис - Страница 92

— Пожалуйста, — прошептал я, глотая слезы.

Взглянув на себя со стороны, я горько усмехнулся — побежденный, сломленный человек, вымаливающий ничтожную малость у Бога, в которого он никогда не верил. Осмотревшись, я увидел дом Господень, обращенный в руины и пепел, обитель пустоты и одиночества, и понял, что сегодня же ночью приду за Кристиной. И мне не нужно ни чудо, ни благословение. Мне нужна только одна решимость вытащить ее из этого ада и вырвать из лап малодушного влюбленного доктора, вздумавшего сделать из нее Спящую красавицу. Я скорее сожгу дом, чем позволю кому-то снова наложить на нее руки. Я увезу ее домой, чтобы умереть рядом. И моими проводниками станут гнев и ненависть.

Я ушел из часовни в сумерках, перебрался через серебряноe поле, искрившееся в лунном свете, и вернулся на дорогу. Я шел ориентируясь в потемках по очертаниям канавы. Наконец вдалеке забрезжил свет «Виллы Сан-Антонио» и обозначился лес башен и мансард вокруг озера. Когда я дошел до санатория, то не стал нажимать кнопку звонка на воротах, а просто перелез через стену и крадучись пересек в темноте сад. Я обошел дом и приблизился к черному ходу. Дверь была заперта, но я, не колеблясь ни секунды, ударил в стекло локтем, высаживая его, чтобы дотянуться до щеколды. Наконец я ступил в коридор, прислушиваясь к доносившимся голосам и бормотанию и ощущая витавший в воздухе резкий запах бульона, исходивший с кухни. Я пробрался через весь этаж до комнаты в глубине, где добрый доктор без малейших колебаний заточил Кристину, мечтая превратить ее в Спящую красавицу, опутанную ремнями и вечно витающую в облаках под воздействием лекарств.

Я предполагал, что уткнусь в запертую дверь, однако ручка повернулась под моей рукой, тупо саднившей от порезов. Толкнув дверь, я вошел в помещение. Я с изумлением увидел, что мое дыхание клубами пара поплыло перед моим лицом. В следующий момент я заметил, что светлые плиты пола испещрены кровавыми следами. Окно, выходившее в сад, было распахнуто настежь, и шторы колыхались от ветра. Постель опустела. Я подошел к кровати и вытащил конец одного из кожаных ремней, которыми доктор с санитарами связывали Кристину. Ремни были чисто перерезаны, словно бумажные ленты. Я выскочил в сад и увидел четко выделявшуюся на снегу цепочку красных следов, удалявшихся в сторону ограды. Я устремился в том направлении и ощупал каменную стену, окружавшую сад. На камнях остались пятна крови. Я вскарабкался на ограду и спрыгнул вниз. Неровная, петляющая дорожка следов вела в поселок. Помню, я бросился бежать.

Я следовал за отпечатками ног на снегу до парка, раскинувшегося вокруг озера. Полная луна пылала над большим ледяным зеркалом. И тут я ее увидел. Кристина, хромая, медленно шла по льду, оставляя за собой кровавый след. Ветер трепал подол ее белой рубашки. Когда я добежал до берега, Кристина удалилась метров на тридцать от кромки озера, продвигаясь к его центру. Я громко позвал ее по имени. Она плавно повернулась, и я увидел улыбку у нее на лице. А между тем от ее ног разбегалась паутина трещин. Я прыгнул на лед, почувствовал, как ледяная поверхность подается и хрустит при каждом шаге, и бросился к Кристине. Она стояла неподвижно и смотрела на меня. Трещины вокруг ее ступней расширялись, превращаясь в ползучие плети черных расселин. Лед проседал подо мной, и я упал ничком.

— Я люблю тебя, — донеслись до меня ее слова.

Я пополз к ней, но сеть трещин ширилась у меня под руками, окружая Кристину со всех сторон. Нас разделяло всего несколько метров, когда я услышал, как лед ломается и проваливается у нее под ногами. Под Кристиной разверзлась черная пасть и поглотила ее, словно она упала в смоляной колодец. Как только Кристина исчезла в глубине, льдины сомкнулись, закрывая полынью, в которую она провалилась. Течение подхватило ее тело и протащило несколько метров подо льдом. Мне удалось доползти до той ловушки, где оказалась в плену Кристина, и я принялся изо всех сил долбить кулаками лед. Глаза Кристины были открыты, светлые волосы колыхались в воде, и она смотрела на меня снизу, сквозь полупрозрачную ледяную корку. Я бился, изранив руки, но все напрасно. Кристина не отводила от меня взгляда. Она подняла руку, коснулась пальцами льда и улыбнулась. Редкие пузырьки воздуха выскользнули у нее изо рта, зрачки расширились в последний раз. Через мгновение ее тело стало медленно тонуть, навеки погружаясь в темноту.

11

Я не стал возвращаться в номер за вещами. Притаившись за деревьями, окаймлявшими озеро, я видел, как в гостиницу пришел доктор с парой жандармов. Сквозь стекла больших окон было удобно наблюдать, как они переговаривались с управляющим. Прячась по темным пустынным улицам, я покинул поселок и добрался до станции, окутанной туманом. Слабый свет, падавший от двух газовых фонарей, позволял различить контуры поезда, застывшего у перрона. Угадывался темный металлический остов красного семафора, горевшего на выезде. Машины локомотива не работали. Ледяные потеки застыли на рельсах и поручнях, как капли желатина. Вагоны были погружены в темноту, на стеклах окон осел иней. В конторе начальника станции свет тоже не горел. До отправления поезда оставалось порядочно времени, и на станции не было ни души.

Я подошел к одному из вагонов и попытался открыть дверь. Она была надежно заперта изнутри. Я спустился на рельсы и обошел поезд. Под покровом тени я вскарабкался на проходную площадку между соседними вагонами в конце состава и попытал счастья с дверью, соединявшей салоны. Мне повезло, она оказалась открытой. Я проскользнул в вагон и пробрался в темноте к первому попавшемуся купе. Я вошел и тотчас заперся изнутри. Дрожа от холода, я рухнул на сиденье. Я не осмеливался закрыть глаза из страха, что увижу взгляд Кристины, обращенный ко мне из-под ледяного покрова. Прошли минуты, а возможно, часы. В какой-то момент я стал недоумевать, зачем прячусь и почему не способен ничего почувствовать.

Я скрывался в пустом вагоне и, затаившись как беглец, ждал неизвестно чего, прислушиваясь к жалобному стону металла и дерева, прихваченных морозом. Я вглядывался в тени за окном, как вдруг луч фонаря скользнул по стенам вагона, и на перроне послышались голоса. Я протер пальцем глазок на покрытом изморозью стекле. Машинист и двое рабочих шагали к головному вагону состава. Метрах в десяти на платформе начальник станции разговаривал с жандармами. Эту парочку я видел вместе с доктором около гостиницы. Начальник станции кивнул и, на ходу доставая связку ключей, направился к поезду. Жандармы последовали за ним. Я снова спрятался в купе. Всего через пару секунд раздался звон ключей, и дверца вагона с лязгом открылась. Я поднял защелку замка, оставив дверь купе открытой, и растянулся на полу под одним из диванов, вжимаясь в стену. Шаги жандармов приближались, голубоватые лучи фонариков, которыми они светили себе, прорезали темноту и скользили по застекленным дверцам купе. Когда шаги замерли напротив моего убежища, я затаил дыхание. Голоса смолкли. Я услышал щелчок открываемой двери и в паре десятков сантиметров от моего носа возникли сапоги. Жандарм постоял несколько мгновений и вышел, вновь захлопнув дверцу. Шаги протопали дальше по вагону.

Я лежал на полу неподвижно. Вскоре вагон вздрогнул, из решетки обогревателя повеяло теплом, обласкавшим мне лицо. Через час первые рассветные лучи заглянули в окна. Я выбрался из своей норы и огляделся, изучая обстановку. Пассажиры, поодиночке и парами, тащили по перрону чемоданы и узлы. Гул раскочегаренной машины паровоза мелкой дрожью передавался по стенам и днищу состава. Вскоре путешественники начали рассаживаться по вагонам, и проводник включил свет. Я снова занял место у окна и отвечал на приветствия попутчиков, проходивших мимо моего купе. Стрелки больших станционных часов показывали ровно восемь часов, когда поезд тронулся и заскользил вдоль перрона. И только после этого я смежил веки, слушая перезвон церковных колоколов в отдалении, словно эхо проклятия.