Лагуна фламинго - Каспари София - Страница 45

— Знаете, вам этого не понять, — сказала она. — Мы любили друг друга, но нам нечего было есть. Наш… — Она запнулась. — Что же нам было делать? Умирать?

Рахиль помолчала.

— Что случилось потом?

— Мой муж взял деньги, чтобы спастись. А я уехала, чтобы спастись.

Рахиль показалось, что Руфь старается не смотреть на нее. Теперь у нее появилась возможность разглядеть девушку получше, и оказалось, что Руфь очень красива.

— Вы же знаете, каково приходится в нашей общине женщине, которая развелась с мужем. Они не поверили, что мой муж не хотел этого…

— Да, я знаю. Именно поэтому…

— Но вы тоже не верите мне, не так ли? А я пошла на это ради него и нашего сына.

— У вас есть ребенок?

— Прошу вас… Я не хочу об этом говорить. — Отвернувшись, Руфь подошла к окну.

Рахиль не стала настаивать. Позвав служанку, она приказала ей принести чай и печенье.

— Руфь поживет у нас некоторое время. Покажи ей дом.

Дженни повернулась к двери. Темноволосая девушка, стоявшая в проеме, неуклюже сделала книксен.

— Эй, давай без этих формальностей. — Улыбнувшись, она протянула Руфь руку. — Я Дженни.

Руфь кивнула, пожимая узкую ладонь девушки, и Дженни заметила, что брюнетка исподволь рассматривает ее. Да она и сама с любопытством смотрела на смущенную красавицу. «Наверное, — подумала Дженни, — Руфь из тех бедных евреек Восточной Европы, которых силой выдают замуж за сутенеров. С такими, как она, у мужчин нет проблем. Их легко заставить заниматься проституцией, ведь они полностью подчинены мужьям».

Ортодоксальные евреи признавали браки, если на свадьбе брачное свидетельство подписывали двое мужчин-свидетелей. Согласия женщины можно было даже не спрашивать. Бедность заставляла жителей Восточной Европы искать счастья в Новом Свете. Они верили, что там их ждет земля обетованная, а в итоге их принуждали продавать свое тело.

— Оставлю вас наедине. — Рахиль вышла из комнаты.

Дженни предложила девушке присесть и налила ей чашку чаю, но Руфь покачала головой, отказываясь от угощения.

— Ты говоришь по-немецки? — спросила Дженни.

Та кивнула.

— По-испански?

— Немного.

— Тогда будем говорить по-немецки. — Дженни улыбнулась.

Вскоре они многое обсудили. Руфь немного успокоилась, хотя все еще вела себя сдержанно. Похоже, она не могла поверить в то, что ей удалось сбежать из ада, где она провела целых три года.

В первый же вечер в доме Рахиль Руфь стала свидетелем встречи общества филантропов, к которому принадлежала и госпожа Гольдберг. Дженни с любопытством следила за реакцией девушки. Как всегда, вскоре Рахиль заговорила со своими многочисленными подругами на любимую тему.

— Что заставляет этих женщин жить в таких условиях? — Рахиль решительным жестом подняла руку. — Строгие религиозные правила, отчаянное экономическое положение целых семей и вера в то, что жены при любых обстоятельствах должны подчиняться мужьям.

Руфь молча разносила женщинам чай и выпечку.

— Конечно, — продолжила Рахиль, — правительства европейских стран, столь беспощадно критикующие Аргентину, говорят, что еврейское население само довело себя до нищеты. К тому же они подвергают евреев преследованиям. Так какой же смысл, — она обвела взглядом присутствующих, — возвращать этих бедняжек на родину? На какую судьбу это их обрекает? Кто защитит этих женщин, если на них уже отпечаталось клеймо проституции? К каким отцам, матерям или мужьям им возвращаться? Прибыв сюда, эти женщины стали изгоями, зависящими от милости государства. Мы и только мы можем предложить им дружбу и позаботиться об их спасении. Но для этого нам нужно оставаться непоколебимыми!

Присутствовавшие женщины зааплодировали, но все внимание Дженни было приковано к Руфи. Она ожидала, что девушку обрадует услышанное, но лицо брюнетки оставалось бесстрастным. Дженни даже показалось, что в ее глазах промелькнула насмешка.

Когда вечером Руфь отправилась в свою комнату, она чувствовала, что, хоть и устала, вряд ли сумеет уснуть. Лампа еще горела — женщина боялась темноты, как и в детстве. Ей придется объяснять новой хозяйке, почему все масло выгорает за один вечер, поэтому Руфь заставила себя потушить свет.

Какое-то время она, дрожа, сидела на узкой кровати. Обстановка комнаты была скромной, но Руфь это устраивало. Она не привыкла к роскоши. У нее никогда не было ни своего стола, ни собственной кровати.

Вздохнув, девушка встала и подошла к окну. На улице все было спокойно, да и во дворе она ничего не обнаружила. Если бы не страх, сад показался бы ей чудесным. Тут росли апельсины и лимоны, был даже маленький прудик с мостом. Вдалеке, за третьим патио, находились комнаты прислуги, ванная и поленница. Собственно, Руфь ожидала, что ее поселят там, но Дженни настояла, чтобы ей выделили комнату рядом с ней.

Сделав шаг в сторону, Руфь спряталась за занавеской, внимательно осматривая улицу. Перед ее внутренним взором вдруг предстал ее сын — круглое личико, огромные темные глаза, каштановые кудри. Руфь надеялась, что с ее малышом все в порядке.

На улице по-прежнему ничего не было, и Руфь заставила себя отойти от окна и юркнула в кровать, стараясь двигаться совершенно бесшумно. «Но ведь никто меня даже не услышит!»

Она забралась под тонкое одеяло и подтянула его к подбородку. Ей вспомнилась Ольга, хрупкая блондинка, которую вместе с остальными привезли в Росарио. Все ли с ней в порядке? Девушки успели подружиться, но внезапно их разлучили, и с тех пор Руфь о ней ничего не слышала.

Руфь хотела закрыть глаза, но не могла себя перебороть. Стоило ей зажмуриться — и она вспоминала своего ребенка. Это было так больно… Нужно смириться с тем, что она больше никогда не увидит своего малыша.

Дженни сидела в кресле-качалке, читая «Дойче Арбайтерцайтунг», газету немецких рабочих. Джон опубликовал статью и ждал, что Дженни скажет по этому поводу. Она узнала свои рассказы, облеченные в резкие слова Джона. Она молча пробежала глазами статью до конца, затем прочла вслух последний абзац:

«Таких женщин можно встретить и в Буэнос-Айресе, и в Рио-де-Жанейро, ведь они приносят хороший доход. “Отличный товар” из Европы легко находит своего покупателя».

Джон, скрестив руки на груди, принялся беспокойно ходить туда-сюда по комнате. Вид у него был мрачный.

Дженни вновь посмотрела на газетную страницу и продолжила:

«Если вам хочется узнать, как обращаются с этими девушками, советую пройтись по калле Хуан и калле Лаваль — улицам, которые в народе называют Calles de Sangre y Lagrimas, улицами крови и слез».

— Ну, не знаю… — Дженни подняла голову.

— Что? Думаешь, это слишком? — Джон возмущенно уставился на нее.

— Нет. Но ты мог бы подобрать другие слова.

— Слишком цветисто получилось? — Во взгляде Джона читался вызов.

— Ах, Джон! — фыркнула Дженни.

«Почему мы в последнее время так часто ссоримся? — подумала она. — Почему он постоянно так раздражен? Я считала, что наши мнения совпадают. Хватит с меня ссор с мамой».

Дженни вздохнула. Уезжая в Нью-Йорк, Джон строил большие планы, но так ничего и не рассказал о своем путешествии.

Девушка налила в два стакана лимонад, который принесла Руфь, и протянула напиток Джону.

— Как там в Нью-Йорке?

Он пожал плечами.

— Иначе, чем я… — Он осекся, услышав, как кто-то постучал в дверь.

— Дженни? — Рахиль запнулась. — Прости, я не знала, что у тебя гости.

Дженни встала. Рахиль ввела в комнату Эстеллу и Марлену. Девчонки не спускали с Джона глаз.

Как Дженни и ожидала, Эстелле сразу же удалось произвести впечатление на Джона. Откровенно разглядывая красавицу, он улыбнулся, а Марлену поприветствовал, словно старую подругу. А вот Рахиль он только кивнул, что могло показаться невежливым. «Маме он никогда не нравился, — подумала Дженни. — Она считает его слепцом и пустозвоном, который только языком болтает, а сам ничего не делает». Когда Дженни недавно сказала матери, что сомневается в полезности их благотворительной работы, Рахиль сразу заявила, что это слова Джона. Она в своей привычной спокойной манере попыталась объяснить дочери, что он неправ.