В стране кораллового дерева - Каспари София - Страница 22

— Мы обрабатывали туши, — в ужасе произнес он, — а животные еще не околели до конца. Их глаза были открыты, а из них вместе с вытекающей из тела теплой, парной кровью уходила жизнь. Все нужно делать быстро, понимаешь? Быстро, быстро, быстро… Иногда я стоял по колено в крови. Она была повсюду: на нашей коже, в воздухе, на языке.

Все, что производили скотобойни, в большинстве своем направлялось в Европу, Америку или на Карибские острова. Жир использовали в лампах для освещения, из остатков кожи, костей и меха варили клей. В районе Ла Бока, известном домами на сваях и чем-то похожем на лигурийскую деревню, по словам Луки, шкуры складывали стопками, а мясо засаливали для дальних перевозок.

Порт Ла Бока располагался в устье Риачуэло, впадавшей в Ла-Плату. Здесь было столько пароходов, парусников, барок и лодок, что иногда не было видно воды. Всюду висел тяжелый едкий запах дубленой кожи. Большие продовольственные склады располагались возле пульперий. Рядом с опрятными гостиницами лежали горы шкур, бочек, камней и бревен.

Анна вздохнула. После того как она потеряла работу у Герти Вильмерс, ее мать и сестра подрабатывали уборщицами в зажиточных домах квартала Сан-Тельмо. Пришлось приложить много сил и упорства, но Анне удалось уговорить мать и сестру пойти работать на испанское подворье. Нельзя было допустить, чтобы ими овладели страх и равнодушие. Именно равнодушие чувствовала Анна с первых дней в Буэнос-Айресе, но она твердо решила не позволять себе этого. Поэтому она регулярно скоблила стол и пол — Анна не хотела допустить, чтобы их жилище вновь выглядело разоренным. Девушка достала новую мешковину для окон: стекол давно уже не было. Она почистила ведро и следила, чтобы в нем всегда была свежая вода, которую покупала у водовозов на улице, громко нахваливавших свой товар. Анна также прибралась в маленькой комнате, проветрила и вытряхнула одеяла.

Несмотря на идеальный порядок, тесное жилище оставалось тесным жилищем. У многих домов в нищих кварталах была лишь одна комната, самое большее — две, как у семьи Бруннеров и Вайнбреннеров. В большинстве комнат кровати стояли на простом утрамбованном земляном полу, и счастлив был тот, кому доводилось спать на кровати. Все пожитки сeмьи хранили в сундуках. Украшений в большинстве домов отродясь не видели. У соседей рядом с крестом и мисочкой со святой водой Анна заметила зеркало в раме. В соседнем окне Ленхен разглядела изящные фарфоровые статуэтки, которые жадно рассматривала детвора.

Анна не видела смысла в бесполезном хламе. Она боролась за будущее, чтобы жить без равнодушия и с высоко поднятой головой. Анна видела, что происходит с людьми, которые живут без цели изо дня в день. Они ничем не отличались от крыс, которые с наступлением сумерек выбирались из нор и искали падаль и объедки.

Девушка почти не видела отца. Рано утром, когда она шла на работу, он еще спал в своем углу или же его уже не было. Когда Анна возвращалась домой, отец все еще шатался по переулкам или возле трактиров и приходил домой, когда дочь спала. Однажды вечером, когда Анна как раз вернулась с работы, отец вдруг появился на пороге ее комнаты. Он взглянул на Анну налитыми кровью глазами.

Его редкие сбившиеся волосы стали совсем седыми. Веки отяжелели.

«Он исхудал, — подумала Анна, — и кожа у него обвисла и побледнела».

Отец покачнулся, не сводя с нее глаз. От него разило алкоголем. Анна знала, что каждый день он захаживает в трактир, где пропивает все до последнего грязного бумажного песо, которые зарабатывал, если была возможность, а то пропивал и деньги жены. Свои деньги Анна с самого начала тщательно прятала.

«Я не позволю, чтобы мои тяжело заработанные деньги отец тратил на дешевую сивуху, — пронеслось у нее в голове. — Я не допущу, чтобы он утащил нас всех на дно».

Эта неожиданная мысль очень испугала ее. Анна не спускала с отца глаз.

— Анна? — промямлил он заплетающимся языком. — Хорошо, что ты здесь, Анна.

— Добрый вечер, отец.

Девушка не знала, что делать дальше, и еще раз вытерла тряпкой чистый стол. Она купила хлеб, несколько помидоров и немного фенхеля — продукты, из которых собиралась приготовить блюдо, о котором ей рассказала Мария.

Генрих, качаясь, подошел к столу. Анна невольно отпрянула. Отец часто был в дурном настроении. Прежде он все видел в мрачном свете, но никогда не распускался. В Буэнос-Айресе это, очевидно, изменилось.

Отец взглянул на овощи, лежащие на столе. Анна заметила шлейф слюны, прилипший к обросшему щетиной подбородку. Кусочки кожи отшелушивались с пересохших губ. Над левым виском Анна увидела покрытое коростой пятно, которое отец с наслаждением почесывал. Неожиданно ее затошнило. Еще утром она вдруг почувствовала слабость и у нее началась рвота. Запах пищи, доносившийся с заднего двора, внезапно перестал вызывать у Анны аппетит.

— Что ты собираешься с этим делать? — пробормотал Генрих. — Ты не можешь купить нормальной немецкой еды? Я хочу мяса с картофельными клецками и краснокочанной капусты, а не этого чужого дерьма. Мы немцы, деточка!

Анна видела, как отец покачнулся, потом вытер тыльной стороной ладони рот и нос.

— Все едят мясо, даже самые нищие, только мы не можем себе этого позволить. Только мы настолько глупы, что лишаем себя лакомого куска. — С его губ полетели брызги слюны.

Анна уставилась на сочные красные помидоры. Овощи оказались очень вкусными. Она даже подумывала о том, не высадить ли помидоры на заднем дворе. Многие так делали. Она могла бы выращивать помидоры и тем самым сэкономить немного денег, пополнив их скудный рацион. Нужно спросить у Марии, которая наверняка в этом разбиралась. Анна решительно положила руку на хлеб.

— Я сейчас приготовлю еду, отец, — твердо сказала она.

Генрих покачал головой — осторожно, медленно, — видимо, она у него болела.

— Ты слишком часто бываешь у итальянского сброда. Немцу нужно мясо, картофель и капуста, разве я этого не говорил? Да и твоему Калебу хорошо бы съесть что-нибудь питательное, а не эту дрянь. — Генрих ткнул пальцем в помидор.

«Калеб почти ничего не ест последнее время, — подумала Анна. — Он говорит, что не голоден». Но она знала, что он не ест, потому что не работает и не приносит домой деньги. В этот вечер Анна хотела заставить его поесть, хотя и догадывалась, что ей это не удастся.

«У моего мужа есть своя голова на плечах. И мне это нравится», — неожиданно подумала Анна, и на ее лице появилась улыбка.

Отец со стоном повалился на лавку, которая жалобно скрипнула под его костлявым телом.

— Скажи-ка, девочка, а зачем ты вообще ходишь к этим грязным итальяшкам?

Анна не ответила. Это его не касалось. Его не касалось то, что она жаловалась Марии на свои проблемы, а подруга просто слушала ее. Его не касалось то, что, когда Анна сидела на солнце перед маленьким домиком Марии и Лукаса, напряжение тут же отпускало ее. Там никто не ждал, что она все сможет уладить. Там на нее не смотрели глазами, полными надежды, Элизабет и Ленхен и не требовали от нее принимать решения. Там она была настоящей: отчаявшейся, печальной и уставшей, такой уставшей…

— Ну и хороша же она, — вдруг добавил Генрих и провел в воздухе руками, вероятно, изображая ее фигуру. — Мария, — промямлил он.

Снова с его губ слетели капли слюны, и Анна впервые заметила в облике отца что-то страшное. Она решительно развернулась и ушла.

На следующее утро Генрих снова был трезв, но пребывал в еще худшем настроении. Он жаловался на тесноту, на табурет, который поставила Ленхен и о который он споткнулся, на скудную пищу, на влажность, на жару, на шумных детей.

— Сегодня я найду себе работу, — с надменным видом заявил он.

Женщины даже не переглянулись. Не в первый раз Генрих это говорил, и они уже перестали на это реагировать. Первая же дорожка приведет его в какую-нибудь пульперию, в которой он пропьет то немногое, что ему посчастливится заработать. Может быть, он даже выклянчит что-нибудь у одной из них.