Собрание сочинений в 10 томах. Том 10 - Хаггард Генри Райдер - Страница 124

Вскоре появились жрецы; они с трудом тащили на носилках большую глыбу железной руды.

— Ну, — сказала она, — каким знаком мне отметить эту железную руду? Знаком Жизни? Хорошо. — По ее велению жрецы взялись за чеканы и молоты и грубо выбили на поверхности глыбы крест с петлей вверх — crux ansata.

— Этого недостаточно, — сказала она, когда они закончили. — Одолжи мне твой нож, Холли, завтра я возвращу его более ценным.

Я вытащил из ножен свой охотничий нож индийской работы и отдал его Айше.

— Ты помнишь эти отметины? — Она показала на следы клыков и имя мастера на лезвии, хотя рукоятку и сделал индийский мастер, сталь была шеффилдская.

Я кивнул. Она велела жрецам надеть снятые нами лучезащитные костюмы, а нам — выйти в темный коридор и лечь лицом на пол.

Так мы и поступили; через несколько минут она позвала нас. Мы встали и вернулись в комнату: жрецы уже были там; сняв защитные костюмы, они тяжело отдувались и втирали в глаза мазь; ни глыбы железной руды, ни моего ножа не было видно. Затем она приказала им положить на носилки и унести слиток золотистого металла. Они повиновались; мы заметили, что при всем своем крепком сложении оба жреца покряхтывали под его тяжестью.

— Каким образом ты, женщина, — спросил Лео, — могла поднять то, что тяжело для двоих мужчин?

— Та сила, которую ты называешь Огнем, — ответила она, — обладает свойством облегчать, пусть на короткое время, всякий предмет, подвергаемый ее воздействию. Иначе как бы я, хрупкая женщина, могла поднять золотой слиток?

— Понятно, — ответил Лео. — Теперь понятно.

На том дело и кончилось. Слиток был убран в каменный колодец с железным люком, и мы вернулись в покои Айши.

— Стало быть, ты можешь обладать всеми богатствами, как и всем могуществом, — сказал Лео. Я, однако, помалкивал, помня ужасную угрозу Айши.

— Как видишь, — ответила она утомленно. — Эту великую тайну я раскрыла еще много веков назад, хотя до вашего прихода ни разу ею не пользовалась. Холли с присущим ему упрямством думает, что это колдовство, но я говорю тебе, Холли, что тут нет никакого колдовства — есть только приобретенное мною знание.

— Конечно, — сказал Лео, — если подходить с правильной точки зрения, с твоей точки зрения, все это просто… — Он хотел, видимо, добавить «надувательство», но не добавил, потому что это повлекло бы за собой долгие объяснения. — Но, Айша, — продолжал он, — подумала ли ты, что это твое изобретение может разрушить мир?

— Лео, — ответила она, — получается, что бы я ни сделала, этот мир, который ты так нежно любишь — а ведь тебе следовало бы сосредоточить всю любовь на мне, — все равно будет разрушен.

Я улыбнулся, но тут же спохватился и хмуро поглядел на Лео, затем, опасаясь, что и это может вызвать ее гнев, постарался принять как можно более безучастный вид.

— В таком случае, — продолжала она, — пусть мир будет разрушен. Но что ты имел в виду? Прости, мой повелитель, я так тупа, что не могу следовать за стремительным полетом твоей мысли, ведь я провела много лет в одиночестве, не общаясь с более высокими или хотя бы равными мне умами.

— Тебе угодно издеваться надо мной, — запальчиво сказал Лео. — Для этого не требуется особой смелости.

Айша окинула его яростным взглядом, и я отвернулся к двери. Но Лео без малейшего страха сложил руки на груди и посмотрел прямо в глаза ей. Несколько мгновений Айша оглядывала его, затем сказала:

— Моя любовь к тебе, Лео, предопределена самой судьбой, хоть ты этого и не знаешь, но есть и еще одна причина, почему я люблю тебя так безумно; ты единственный, кто меня не боится. Не то что Холли: после того как я пригрозила превратить его кости в золото, а я не шутила, — она рассмеялась, — он весь дрожит, лишь заслышит мои шаги, и съеживается, даже если я смотрю на него ласково-ласково.

О мой господин! Как же ты добр ко мне, с каким терпением переносишь мои женские прихоти и слабости! — Она протянула руки, как будто хотела обнять его. Но сразу же опомнилась и с легкой дрожью, более, может быть, выразительной, чем самый трагический жест, показала на диван, приглашая его сесть. Когда он сел, она придвинула к его ногам скамеечку, примостилась на ней и подняла на него внимательные глаза, словно ребенок, ожидающий сказки.

— Твои доводы, Лео, приведи мне твои доводы. Не сомневаюсь, что они у тебя веские, и, уверяю тебя, я их тщательно обдумаю.

— Я буду краток, — ответил он. — Мир — ты знаешь это еще со времен твоих… — Он недоговорил.

— Моих ранних скитаний, — закончила она за него.

— Да, твоих ранних скитаний… Мир превратил золото в эталон богатства. На этом основаны все цивилизации. Если ты произведешь золото в слишком большом количестве, ты подорвешь эту основу. Все кредитные операции прекратятся, и для удовлетворения своих нужд люди, как их дикие предки, вынуждены будут прибегать к натуральному обмену, как это делается у вас в Калуне.

— Почему бы и нет? — спросила она. — Это было бы проще и вернуло бы их к тем временам, когда они были чище и добрее и не знали ни роскоши, ни алчности.

— И проламывали друг дружке черепа каменными топорами.

— Зато теперь они пронзают друг другу сердца стальными клинками и теми свинцовыми штучками, о которых ты мне рассказывал. О Лео! Когда народы будут разорены, а их золотой кумир повержен, когда ростовщики и толстобрюхие купцы с ужасом увидят, что их сокровища обратились в горстки праха, когда я разорю все мировые биржи и буду хохотать над развалинами богатейших рынков, — не тогда ли наконец будут оценены по достоинству истинные добродетели?

Так ли уж велика беда, если я низвергну тех, кто дорожит презренным металлом более, нежели смелостью или добродетелью, тех, кто, по словам древнееврейского пророка, разоряет поле за полем, дом за домом, так что в конце концов у обобранных ими людей не остается даже крыши над головой? Что, если я докажу, что умнейшие из ваших торговцев, в сущности, глупцы, что, если я завалю ваших алчных менял столь желанным им золотом, сам вид которого станет им ненавистен? Что, если я встану на защиту бедных и угнетенных, против ненасытных орд Маммоны? Не будет ли ваш мир более счастлив, чем ныне?

— Не знаю, — ответил Лео. — Знаю лишь, что это будет другой мир, основанный на новых принципах, управляемый еще не испытанными законами и преследующий иные цели. Кто может предсказать, что произойдет или не произойдет в месте столь странном?

— Это мы узнаем в свое время, Лео. Но против твоего желания мы не будем переворачивать еще не прочитанную страницу. Пусть эта старая карга — Алчность — по-прежнему правит миром. Пусть желтоликий Король по-прежнему восседает на своем престоле, я не стану, как собиралась, заменять его другим правителем, а именно: той вечной пылающей Животворной Силой, действие которой ты видел недавно, Силой, мне подвластной, которая может укрепить здоровье людей либо даже изменить свойства металлов и в то же время по моему слову может уничтожить город или низвергнуть эту Гору.

Но посмотри, Холли устал уже удивляться и нуждается в отдыхе. О Холли, ты рожден хулителем всего совершаемого, но не свершителем. Я знаю это племя: еще в мои дни в александрийских общинах не прекращались их бесконечные препирательства; их позабытый прах давно уже разнесен ветрами. Холли, я говорю тебе, что по временам творцам и вершителям не до мелких сомнений и всяких придирок. Но не бойся, старый друг, и не таи на меня обиды. Твое сердце — и так чистое золото, зачем же мне золотить твои кости?

Я поблагодарил Айшу за ее добрые слова и отправился спать, размышляя, что же выражает ее истинные чувства: эта доброта или гнев, либо и то и другое — притворство. И еще я размышлял, почему у нее такая нелюбовь к александрийским критикам — хулителям, как она их называет. Может быть, она сочинила какую-нибудь поэму или основала новую школу философии, а они разнесли ее в пух и прах? Вполне возможно, но только если бы Айша и в самом деле писала стихи, я уверен, что они жили бы так же долго, как и стихи Сапфо.