Ночная Мышь, или Первый полет - Кондратова Мария - Страница 17

— Ну, и чего вы об этом скажете, сосед? — раздался у него за спиной скрипучий голос.

Это был господин Пацюк — рыхлый, медлительный и ленивый любитель порыться в чужих кладовках. Его неряшливое жилище находилось неподалеку от опрятной норки мышиного семейства.

— Безобразие! — гневно отчеканил господин Мауз.

— Вот-вот, и я о том же говорю, — оживился сосед, — ходють тут всякие, звенят…

— Вот что я об этом думаю, — господин Мауз решительно сорвал листок с забора и разорвал его.

— Да, именно так я и думаю, — подтвердил он, с отвращением глядя на белые клочки бумаги, и откланявшись оторопевшему Пацюку, поспешил прочь.

— А всё-таки в этом есть толк, — укоризненно заметил ему вслед толстяк, лениво почёсывая грязно-серое брюшко. — Понаехало тут всяких… А через них порядочной крысе и жизни нет. Вот возьмите, к примеру, меня…

Но господин Мауз не обернулся и не выразил ни малейшего желания взять с собою господина Пацюка даже в качестве примера, и тот остался стоять около забора, вздыхая и ворча:

— Мычат, опять же, не по-нашенски… И звенят…

К полудню Нечаянный Лес напоминал потревоженный муравейник, который разворошили палкой — все бегали, суетились, спорили до хрипоты, и никто ничего не понимал. Объявление, сорванное господином Маузом, оказалось не единственным. Белые бумажные листки такого же или сходного содержания были развешаны по всей середине леса — от Дальней Поляны и до Ореховой Лощины, причём встречались порой в самых неожиданных местах. Один такой листок был аккуратно прикреплён к старому сапогу, венчавшему огромную кучу мусора рядом с барсучьим домом, а другой висел на коряжке, одиноко торчащей посреди болотца, где прочесть его могла бы разве что пара лягушек.

Звери и птицы толпились около странных объявлений, всплёскивали лапами и крыльями, негодующе и одобряюще махали хвостами и приговаривали на разные лады:

— Ну и ну…

Наверное, единственным живым существом, до поры до времени не замечавшим всей этой суеты, была сама романтическая корова. Как мы уже упоминали, она была чрезвычайно, исключительно близорука, а кроме того (в отличие от господина Мауза) совершенно не интересовалась объявлениями.

Икка бродила своими излюбленными тропами — беспечная и рассеянная как всегда, а остальные обитатели леса перемигивались и перешёптывались у неё за спиной и замолкали, когда она оказывалась рядом. Романтическая корова ничего не замечала.

Зато Вещая Птица не скрывала ликования. Чтобы успеть рассказать всем и каждому о своём отношении к Икке, она даже отменила приём.

— Ну, что я вам говорила?! — вещала (а вернее, верещала) Людмила. — Не я одна, а все лучшие звери нашего леса страдают от наглой бесцеремонности этой… туши.

— Первый раз слышу, чтобы лучшие звери действовали впотьмах и тайком, точно мелкие ночные воришки, — проворчал дедушка Ёж, но его, как обычно, никто не услышал…

— Уж не ты ли сама всё это затеяла? — спросил он, повышая голос. — Раньше-то у нас эдакого не водилось…

— Нет-нет-нет, — что есть силы замахала крыльями пророчица. — Я не имею к этим посланиям ни малейшего отношения. У меня алиби[4]. Да, да — алиби, — с удовольствием повторила она загадочное иностранное слово, давая слушателям возможность его оценить.

— Как известно, вчера я устраивала вечеринку. Давала приём, так сказать. Для близких друзей, как водится. Мы веселились до рассвета. Все мои гости могут подтвердить — я была дома. Правда?

— Правда, правда! — преданно закивали Галя и Валя.

— Вот! — подвела черту Вещая Птица, гордо потрясая хохолком.

— Но кто?.. Кто-то же сделал это, — чей-то писклявый голосок наконец осмелился задать вопрос, волновавший всех.

— Ах, я и сама хотела бы знать, кто, — взмахнула крыльями Людмила, и золотой зуб на её груди закачался, словно маятник. — Но эта… туша, она же буквально затиранила вас всех! Ну кто рискнёт выступить в одиночку против огромного кровожадного чудовища! Она ведёт себя… возмутительно!

Плачет, жуёт… Подмывает устои… Если хотите знать моё мнение, животным такого размера вообще не место в приличном Лесу!

— А как же медведь? — удивился тот же любознательный голосок.

— Ну, это же совсем другое дело! — воскликнула Людмила. — Коровы — не медведи, а медведи — это вам не коровы. Если бы медведи были коровами, то и коровы стали бы медведями… И тогда медвежьи коровы, а вернее, коровьи медведи…

От этой медвежье-коровьей карусели головы у всех пошли кругом, и лесные жители уже сами плохо понимали, с чем соглашаются и о чём спорят. А Людмила всё говорила, говорила и говорила и в конце концов даже те звери, которые, по их собственным словам, «ничего против Икки не имели», начали задумываться, а нет ли в словах пророчицы правды.

— Икка, да… — пробормотал кто-то в толпе, — и Берёзовый Слон…

— Какой Слон?! — насторожилась Людмила.

Несколько голосов, перебивая и дополняя друг друга, охотно поведали ей историю долгого ожидания.

— Вот видите! — всплеснула крыльями Вещая Птица, — сама громадина и ещё Слона приведёт! Вдвоём они от нашего Леса ничего не оставят, всё вытопчут!

— Да нет… — засомневался кто-то в толпе. — Слон — он не такой… Он хороший…

— Наука доказала, никаких Берёзовых Слонов не существует, — немедленно заткнула оппонента[5] Людмила, — защитим любимый Лес от вытаптывания!

— Вы уж, голубушка, выберите что-то одно, — заметил дед Ёж, — если Берёзового Слона не существует, то к чему от него защищаться? — Но его, как обычно, никто не услышал.

Раззадоренная Людмилой толпа зверей и птиц разошлась до полной невменяемости:

— Долой Берёзового Слона! — кричали одни.

— Коровам и Слонам не место в Лесу! — вторили им другие.

— Корова, не стой на пути прогресса!

— Наука доказала!

— Прочь! Прочь!

А над всем этим безумием торжествующе кружила Людмила и хриплым голосом провозглашала:

— Вы правы, друзья мои! Ах, как вы пр-рравы! Никто не заметил, когда на поляне появилась Икка, несколько мгновений она непонимающе таращилась на беснующуюся толпу, но услышав очередное: «Долой Берёзового Слона!», опрометью бросилась прочь.

Глава 20,

в которой Ночная Мышь видит сон про апельсин и встаёт на тропу войны

После обеда, когда жители Нечаянного Леса на разные лады обсуждали загадочные листки, ставни дома с круглыми окнами были ещё закрыты. Его обитатели приходили в себя после ночного путешествия. Мышь спала чутко и тревожно и видела ужасные сны. Ей снилось, что она превратилась в огромный оранжевый апельсин и катится по Лесу с жалобами и причитаниями:

— Посмотри на меня! — плакался апельсин своему другу Птаху, — я была такая несчастная оттого, что не умею летать, а теперь мне только и остаётся, что кататься и валяться… Да и то всякий норовит пнуть… И всё-таки я довольна!.. Почти…

— И чем же ты так довольна? — спрашивал Птах.

— Да вот, катаюсь и думаю — а ведь могло быть ещё хуже…

— Ну… — неожиданно низким голосом сказал Птах, — ну и ну-у-у…

Мышь так и не узнала, что же он хотел ей возразить, потому что в этот самый миг зазвонил колоколец у входной двери и недопроснувшаяся кроха кубарем скатилась с кровати.

— Ух, — выдохнула она, шлёпнувшись на холодный пол, — и кого это к нам принесло? В такую рань…

По правде говоря, солнце стояло уже в зените, но приёмная дочка Верёвочного Зайца полагала, что существо, которое всю ночь бегало по лесу и швырялось тяжеленными пестиками, может не вставать с постели до самого ужина. Судя по тихому сопению, доносившемуся из-за стены, Заяц целиком и полностью разделял подобную точку зрения.

— Му! — требовательно повторила нежданная посетительница, и Мышь, зевая и путаясь в ночной рубашке, необъятной, как парус, побрела открывать дверь.

— Ну а вы что думаете? — безо всяких предисловий грозно и жалобно вопросила Икка, размахивая каким-то грязным и помятым листком.