Лазурные берега - Ларк Сара - Страница 131

— Так всегда бывает на войне! — крикнул Джеф. — Аквази тоже вел войну, свою войну.

— Вот, слышишь, что тебя ожидает? — Бонни продолжала смотреть на Сималуа. — Цезарь станет новым предводителем повстанцев, он будет вести свою войну. И когда губернатору это надоест, война придет также и к вам, в ваш лагерь, и ты закончишь свои дни как рабыня, Сима. И Намелок вместе с тобой.

— Я тоже буду сражаться! — взволнованно воскликнула Сималуа. — Я тоже буду убивать белых! Я ненавижу белых! Мы победим! Мы — хозяева Сан-Доминго!

— И Намелок вы возьмете с собой? — резко спросила Бонни. — Вы вовлечете ее в свою войну, будете таскать из одного укрытия в другое? С плантации на плантацию, чтобы набирать себе бойцов? И всегда будет опасность того, что вас обнаружат и убьют. Я этого не допущу! Я вам ее не отдам!

— Но я хочу быть с ней! — закричала Сималуа. — Забери ребенка, Цезарь! Он мой, он — масаи!

Джеф кусал губы. Он беспомощно стоял между женщинами. При этом ему ничего не хотелось, только уйти. Другие мароны, наверное, уже давно похоронили Макандаля. Они будут ждать его под красными мангровыми деревьями. А здесь он не продвинулся ни на один, пусть даже самый маленький шаг.

— Бонни… — В голосе Джефа послышалась мука. — Сималуа…

Леон между тем приподнялся, и ему удалось проделать фокус — завернуться в простыню и взять на руки Намелок, не разбудив малышку. И вот теперь он, держа девочку на руках, повернулся к ее матери.

Бонни хотела встать между ним и Сималуа. Не исключено, что Леон собирался отдать ребенка! Однако как Леон, так и Сима были выше Бонни на целую голову. И Леон заговорил, глядя поверх ее головы.

— Моя подруга рассказывала мне о народе масаи. Она жила на той же плантации, что и я. Может быть, она из той же семьи, что и ты, Сималуа. Из племени масаи не много рабов.

— Не так легко поймать масаи, — сказала Сима гордо. — Масаи великие воины…

— Не такие уж великие, — возразил Леон, — скорее мирные. Санкау много рассказывала мне о жизни в африканской деревне. О танцах, о мужчинах, которые делают большие прыжки, как антилопы… — Он изобразил этот танец, и Сималуа улыбнулась. — О женщинах, которые строят дома, о скоте, у которого берут кровь, но не отбирают жизнь, о больших семьях, о больших праздниках… О том, как мальчикам делают обрезание и они становятся мужчинами. Или о том, как берут жену. Это большой праздник. Женщина украшена, в ухе у нее большие серьги и кольца, сделанные из кости… Это так красиво, правда, Сима? И этого ты хочешь для Намелок…

Сималуа кивнула. Ее глаза блестели, словно в них стояли слезы. Перед ее мысленным взором оживала прежняя жизнь.

— Но белые все уничтожили! — продолжал Леон. Казалось, он почти пел своим мягким, убаюкивающим голосом. — И теперь ты их ненавидишь. Ты хочешь свободы. Этого ты хочешь и для Намелок.

— И мы победим! — добавила Сималуа. — Мы победим! А сейчас отдавайте мне ребенка.

Леон вздохнул:

— Мы, конечно, победим! Когда-нибудь мы все будем свободны. Но когда? Похоже, что не так скоро. Не сейчас, когда Дух умер. Может пройти два года, пять или десять лет. Может быть, умрет Цезарь. — Леон предположил, что человеком, вторгшимся в их дом, был пират Бонни, но все же был не уверен в этом. Однако он показал на Джефа и продолжил: — Может также случиться, что умрет Сималуа. Ни в чем нельзя быть уверенным. Несомненно одно: все это время ничего не будет так, как у масаи в Африке. Все это время вы не будете просыпаться счастливыми в семье. Всегда только бегство, Сималуа. И страх. Вы будете просыпаться со страхом…

— Я не трус! — возразил Джеф.

— Женщины из племени масаи не боятся! — заявила Сималуа.

Однако ее взгляд стал мягче. Бонни с удивлением заметила, что Сималуа уже не разглядывает Намелок, как военный трофей, а смотрит на нее так, как тогда, на рынке рабов — взглядом, исполненным любви.

— Остается ненависть, — сказал Леон. — Ты будешь просыпаться с ненавистью. Ты можешь вспомнить день, Сималуа, когда просыпалась без ненависти?

Сималуа опустила голову.

— Если я оставлю Намелок здесь, она не станет масаи, — прошептала она.

— В вашем лагере она тоже не станет масаи. — Бонни повысила голос, но Леон жестом приказал ей молчать.

— Я буду рассказывать малышке о масаи, — заверил он Сималуа, — буду петь песни для нее.

Он стал качать Намелок на руках и запел, — сначала немного неуверенно, подыскивая слова, однако это была та же песня, которую пела Сималуа в доме торговца рабами. Тихое всхлипывание прервало песню. Тело гордой женщины из племени масаи сотрясалось от рыданий. Бонни требовательно посмотрела на Джефа, и тот обнял Симу. Этот порыв вызвал у него недоумение — он впервые видел высокую черную женщину плачущей.

Леон снова обратился к Сималуа:

— На плантации я отыщу Санкау, мою подругу, другую масаи. Она сможет рассказать больше. Она будет рада. У нее тоже дочь…

Бонни знала, что подруга Леона Санкау и ее ребенок были проданы задолго до того, как Леон с Виктором прибыли в Кап-Франсе. Однако сейчас это было не важно. Другая женщина из племени масаи очень подходила для сказки, которую сочинял Леон для Сималуа. Он говорил о том, как маленькие девочки будут расти вместе, о песнях, о танцах и об историях.

— Позвольте Намелок вырасти без ненависти! — в конце концов произнес он, словно заклиная.

— Может быть, мы сможем время от времени навещать ее? — неуверенно сказал Джеф.

Бонни снова хотела возразить, но Леон посмотрел на нее и слегка покачал головой. И вдруг она почувствовала себя такой уверенной и защищенной, как никогда еще в своей жизни. Когда все закончится, Леон и Бонни позаботятся о том, чтобы Джеф, Сималуа и их война больше никогда не ворвались в их жизнь. Лишь бы они сейчас ушли.

— Я даже не подержала ее на руках, — прошептала Сималуа.

Бонни задрожала, однако Леон передал ребенка прямо в руки женщины из племени масаи. При этом Намелок проснулась и открыла глаза.

«Пожалуйста, не кричи», — хотела прошептать Бонни малышке. Она еще слишком хорошо помнила, какое смятение вызвал у Симы плач Намелок при их встрече в Новом Бриссаке. Однако Намелок только посмотрела большими черными глазами на свою родную мать, чуть-чуть пошевелила губами, чихнула и после этого снова уснула.

— А сейчас пойдем, Сима! — сказал Джеф. — Остальные нас ждут…

И он, и Леон с облегчением вздохнули, наблюдая за тем, как Сималуа передает своего ребенка в руки Бонни. Лицо женщины из племени масаи все еще было залито слезами.

— Теперь это твой ребенок. Хорошо смотри за ним.

Голос Симы стал твердым. Она отвернулась. Женщина из племени масаи не должна плакать. По крайней мере, она не должна допускать, чтобы при этом ее видели другие.

Джеф пожал Леону руку.

— Ты должен был бы уйти с нами, — проникновенно сказал он. — Я никогда еще не слышал, чтобы кто-то так говорил. Кроме… кроме Макандаля. Ты мог бы говорить с людьми. Убеждать их… — Он знал, что сам никогда не сможет так убеждать людей словами.

Однако Леон решительно покачал головой.

— Я не мессия, я не воин, — невозмутимо ответил он. — Я — певец, говорю песнями. Но мне не нравятся воинственные песни. Я предпочитаю песни о любви… колыбельные песни… — Он обнял Бонни и Намелок. — Сейчас ты уйдешь. И сделаешь то, что обещал: оставишь Бонни в покое.

Джеф на прощание улыбнулся им:

— Ты хотя бы пожелаешь нам счастья, Бонни?

Бонни крепче прижала Намелок к себе:

— Что ты хочешь, Джеф? Чего я должна тебе пожелать? Счастливой жизни с Сималуа или удачи в вашей борьбе?

Джеф пожал плечами.

— Не имеет значения, — сказал он.

Бонни облегченно вздохнула, когда они ушли. И поблагодарила всех богов за то, что ее жизнь теперь больше не состояла из сражений.

— Что это за люди выскользнули вчера из ворот, словно им было что скрывать? — как бы между прочим спросила Амали утром.

Солнце взошло, и она пришла к Бонни, чтобы забрать все еще спящую Либби. При этом ее, казалось, больше интересовали счастливые лица Бонни и Леона и их измятая постель. — Мужчина был похож на… Цезаря. Но это же невозможно!