Мудрец - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 89

Конечно, они не могли удержаться и время от времени подглядывали. Точнее сказать, наблюдали встревоженно и неотрывно за своим другом и учителем. Они занимались этим по очереди, никто не смотрел подолгу. Наблюдатель лишь немного высовывал голову из-за края горы, смотрел, все ли в порядке с Миротворцем, потом прятал голову и спешил назад, чтобы рассказать об увиденном друзьям.

На самом деле особой необходимости бегать и смотреть на мудреца не было — день и ночь он пел, и пение все время доносилось из-за гребня горы. И все-таки по прошествии еще нескольких часов Йокот не смог больше терпеть, он отыскал трещину под огромной старой сосной, спрятался в ней, развел небольшой костер, завернулся в меха и стал смотреть через свои очки, как мудрец кузнец поет, стучит молоком и наделяет металл магической силой.

Но друзьям Йокота от разведки гнома не было никакой пользы: он ни разу не вернулся и не рассказал им, что происходит. Кьюлаэра, Луа и Китишейн по очереди взбирались на гребень горы, чтобы бросить быстрый взгляд вниз и вернуться с рассказом. Кроме того, они по-прежнему сменяли друг друга на ночной страже. Луа решила отнести Йокоту дров и еды. Кьюлаэра стал возражать.

— Йокот и мой друг, Луа! Позволь и мне позаботиться о нем! — сказал он, хватая охапку хвороста.

Луа остановила его, взяв за руку и нежно, хоть и таинственно улыбнувшись:

— Нет, Кьюлаэра. Это моя работа, и с твоей стороны будет нехорошо отнимать ее у меня.

Она взяла у него хворост и пошла по склону вверх, а Кьюлаэра стоял, безмолвно смотрел ей вслед и гадал, каким образом этой крошечной женщине, которую он бил и унижал, удается теперь остановить его простым жестом.

Потом он снова задумался о том, как же она могла простить его настолько, чтобы стать ему другом, — Оставь ее. — Китишейн взяла его за руку и улыбнулась в точности так, как Луа. — Это ее судьба.

— Ее судьба? — Кьюлаэра мрачно посмотрел на нее. — Это как?

— Ты что, не понимаешь? — проворчала Китишейн. — Она таки полюбила Йокота.

— Полюбила? — Кьюлаэра замер, пытаясь отогнать взрыв возмущения, вызванный этой новостью. — Почему? Что изменилось? Это ведь не из-за того, что он доказал ей свою верность — он давно уже сделал это!

— О, но он так сильно изменился, Кьюлаэра! — Китишейн смотрела на него, сияя. — Так же, как и ты.

Она придвинулась чуть ближе, запрокинула голову, глаза ее так блестели, что Кьюлаэра был бы полным олухом, упусти он такую возможность для поцелуя.

Сильно волнуясь за Миротворца, Кьюлаэра обзывал себя дураком — если уж кто-то способен о себе позаботиться, так это шаман, превзошедший всех в своем искусстве настолько, что стал мудрецом. Как судьба может быть сурова к возлюбленному богини? И все-таки Кьюлаэра ходил смотреть, как дела у Миротворца, и всякий раз его взгляд задерживался на кузнеце дольше, хотя Миротворец не выказывал ни малейших признаков слабости. Он что-то пел железу, и его голос оставался звучным и сильным; он разделся до пояса, и его мускулы, когда он раз за разом поднимал и обрушивал молот на железо, перекатывались под кожей, как будто он был юношей.

В первый день он занимался лишь тем, что поддерживал вокруг Звездного Камня и под горой хвороста огонь и целые сутки напролет что-то пел пламени.

— Что он делает? — спросила Китишейн у Кьюлаэры, когда он вернулся из первого вечернего похода к краю гребня.

— Все поет и бросает на пламя порывы ветра, чтобы раздуть его, — доложил Кьюлаэра. — Но только на пламя под камнем, а пирамиде он дает гореть спокойно, самой по себе. — Он тряхнул головой. — Не понимаю, как он еще не охрип!

На следующий день вернулась Луа и доложила:

— Пирамида больше не горит. На самом деле ее вообще больше нет! Он пережег ее на угли и добавил их к огню вокруг камня. Над ним высоко поднимается зеленое зарево с прожилками малинового!

Кьюлаэра с Китишейн побежали посмотреть — и точно, Звездный Камень излучал зеленый свет, и в зеленой дымке там и здесь вились красные нити.

Днем вернулся жутко взволнованный Йокот:

— Звездный Камень плавится! Капля за каплей он стекает в канавки, которые Миротворец выкопал около него.

Потом он вернулся обратно на свое место, а остальные двинулись к краю гребня. Так и было — вся огромная масса Звездного Камня размягчилась и по капельке стекала в канавки, а Миротворец пел и пел глубоким и могучим голосом. Когда на следующее утро Китишейн пришла посмотреть, она вовсе не увидела Звездного Камня — лишь кучу шлака между шестью выкопанными Миротворцем канавками, в которых блестел белый металл. Она вернулась, рассказала об увиденном и добавила:

— Сейчас он выкапывает охлажденный металл из земли. Он застыл там брусками!

Затем послышался лязг и рев. Йокот видел, как Миротворец взял мехи и заработал ими над пламенем. Когда он сжимал мехи, пламя с ревом окутывало металлический брус. Нагнетая воздух, мудрец прочитал заклинание, затем положил брус на наковальню и ударил по нему молотом, сопровождая свои действия уже другой, исполненной великой силы песней. При этом зеленое зарево снова поднялось над металлом, испещренное малиновыми прожилками.

Один куплет — и брус отправился назад в пламя, снова послышалась песня, снова заработали мехи, а потом брус вернулся на наковальню.

Кьюлаэра тоже видел это и доложил:

— Он носит его туда-сюда между пламенем и наковальней и поет то одну песню, то другую.

— Какие слова он поет? — спросила Луа. Кьюлаэра лишь покачал головой:

— Я не знаю этого языка. Наверное, это по-шамански — хотя надо признаться, что это очень похоже на ту песню, что распевал в своей кузнице Аграпакс. И металл — он бьет, бьет и бьет по нему. Не сомневаюсь, что скоро он совсем его расплющит.

Вечером рассказ вела Китишейн:

— Он расплющил брус. Он стал в два раза длиннее и в два раза шире. Потом он положил сверху другой брус и согнул их, а теперь продолжает расплющивать сразу два.

Утром Луа сказала:

— Он расплющил уже четыре бруса, сплавил вместе, сложил, расплющил, потом снова сложил и расплющил.

— А оставшиеся два? — спросил Кьюлаэра.