Мудрец - Сташеф (Сташефф) Кристофер Зухер - Страница 87

Кьюлаэра брел вперед и вперед, и слова проникали в его душу. Наконец он спросил.

— Значит, на самом деле без магии никого невозможно изменить?

— О, народ можно подавить силой, — сказал голос мудреца. — Людей можно изменить обидой и ненавистью, спасти любовью и нежностью, обмануть и запутать, заставив их не правильно видеть самих себя, но намеренно ни один человек не может изменить другого. Если другой хочет измениться, учитель может показать ему путь для роста, может провести его через испытания, которые изменят его, но без магии никто никого не может изменить. Изменить по-настоящему.

— А ты заставил меня захотеть измениться.

— Ты обладал отвагой, силой, решимостью, чтобы сделать это, — сказал Миротворец. — Ты обладал достаточной стойкостью, чтобы посмотреть на самого себя и постараться себя переделать. Ты слеплен из того теста, из которого получаются герои, Кьюлаэра, иначе у меня ничего бы не вышло.

— Но у тебя вышло, — сказал Кьюлаэра, — при помощи магии.

— Да, но даже магия не сможет сделать героем труса и глупца. Героем нужно родиться.

— По-моему, ты говорил, что мы все, каждый по-своему, глупцы, — сказал Кьюлаэра.

— Нет, — возразил Миротворец. — Этого я тебе не говорил. На самом деле — это так и есть. Но я этого не говорил.

Когда Кьюлаэра вернулся в лагерь, его друзья так же спокойно спали, как тогда, когда он их покинул. Кьюлаэра молча улегся рядом с Китишейн, полежал спокойно, глядя на спящую девушку, а она вдруг повернулась, открыла глаза и обиженно спросила:

— Значит, ты готов так легко бросить меня?

Кьюлаэра оцепенел, но, немного подумав, отозвался:

— Нет. Никогда.

Китишейн его ответ не убедил, она еще какое-то время не спускала с него глаз, потом отвернулась, легла и больше не поворачивалась. Кьюлаэра не сводил глаз с ее неподвижной фигуры. Он знал, что больше не предпримет попыток к бегству.

Отряд неуклонно продвигался на север. Путники шли дни напролет, делая короткие привалы, разбивая лагерь с подветренной стороны больших камней, под соснами или, если получалось, в маленькой пещере. Ели мясной суп с лепешками, иногда зайца или куропатку, подстреленных Китишейн. Затем, изнуренные, они падали на свои одеяла. Так прошла не одна неделя, и все это время Кьюлаэру снедало нетерпение.

Однажды вечером, когда путники уже укладывались на ночлег, в небе появился проблеск света, который, постепенно увеличиваясь в размерах, вскоре принял форму двух занавесок.

Они разворачивались, покрывали все небо и снова сворачивались. Занавески были зелеными, потом голубели, в некоторых местах появлялась краснота, и снова все поглощалось зеленым цветом.

— Никогда в жизни не видела ничего столь величественного, — с трепетом пробормотала Китишейн. — Что это, Миротворец?

— Северное сияние, — ответил мудрец. — Это знак того, что Звездный Камень уже недалеко.

— Это он его распространяет?

— Нет, сияние исходит из той части солнечных лучей, которая нам не видна, а зеленый и красный цвета притягиваются к Звездному Камню и задерживаются рядом с ним.

Кьюлаэра озабоченно взглянул на своего учителя, почувствовав непонятную тревогу в его голосе.

На следующий день путь им преградил ледяной утес.

— Это ледник, — объяснил Миротворец, — пласт льда, ползущий из ущелий далеких гор и покрывший всю равнину вплоть до этого места, ее южной границы. Помогите мне набрать как можно больше дров, поскольку дальше, на этих ледяных просторах, мы ничего не найдем.

Друзья сделали, как он сказал, и собирали хворост, пока спины не согнулись под их тяжестью, и пошли по леднику вслед за Миротворцем.

Он вел их извилистым путем. Приходилось карабкаться по льду, такому же серому и твердому, как камень, но гораздо более скользкому. Наверху идти стало легче, потому что ледник был покрыт толстым слоем снега, и если бы не слова Миротворца, то Кьюлаэра бы решил, что под снегом скорее должна была бы расти трава, нежели лежать лед.

Он по-прежнему нес мешок с инструментами Миротворца, который казался теперь намного более легким, чем раньше Кьюлаэра шел за Миротворцем, внимательно разглядывая старика.

— Что тебя беспокоит? — спросила Китишейн, пробирающаяся по сугробам позади него.

— Миротворец, — ответил Кьюлаэра. — Он стал встревоженным и резким. Не знай я, что он отважный герой Огерн, я бы подумал, что им овладел страх.

Китишейн взглянула на их предводителя и понизила голос:

— Даже героям ведом страх, Кьюлаэра.

— Я не герой, Китишейн!

— Нет, — очень тихо сказала она. — Пока нет.

В эту ночь сияние снова танцевало над ними, горизонт пылал зеленым.

Утром, когда костер был потушен. Миротворец приказал им взять с собой полуобгоревшие головни.

— Зачем, Миротворец? — спросил Йокот. — Разве не достаточно нам хвороста? Неужели эта земля так скудна что мы должны нести еще и обгоревшие дрова?

— Да, — ответил мудрец. — Мне понадобится древесный уголь. Положи его себе в сумку, Йокот, хоть это и такая магия, которой тебе, возможно, никогда не понадобится учиться.

— Если это магия, то, какая бы она ни была, мне нужно ей научиться!

Гном собрал головни и твердые угли в мешок и закинул его на спину.

В этот день Миротворец почти ничего не говорил, становясь все мрачнее и мрачнее. Он настоял на том, чтобы в эту ночь они сожгли новые дрова, не пользуясь углями. Сияние стало ярче, свет над горизонтом поднялся высоко в небо.

С каждой ночью он поднимался все выше и выше, а мешок Йокота стал таким тяжелым, что его забрала Китишейн. На другой день Кьюлаэра забрал мешок у Китишейн. Сияние танцевало уже прямо над головой, а зеленое зарево залило полнеба.

Миротворец просидел в трансе до рассвета, вообще не ложась спать, а на следующий день не произнес ни единого слова.

Когда солнце село, они достигли вершины гребня, и тут яркий свет ударил путникам в глаза так, что они отпрянули.

Он лежал под ними, далеко внизу, окруженный ледниковыми пластами, которые от близости к нему расплавились и казались тонкими, как пальцы, будто бы держащие его, — гигантский, покрытый выбоинами, не правильной формы, сияющий, как солнце сквозь листву, огромный изумруд в солнечных лучах, но свет исходил из него самого. В пяти ярдах от огромного камня снег растаял, а земля была покрыта яркими пятнами лишайника.